Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

тогда были как? Три воза, три лошади. На первом возу постель, свахи привязывают все веревками, узел прячут, а сами сверху садятся. На втором возу шифоньер с приданым невестиным, на третьем – половики, лампы, посуда всякая. Все это свахи везут. Приезжают к жениху, там родня его выходит – узел ищут. Найти не могут – ну так надо тех свах поить, которые на возу сидят. А как угостили свах, так они показывают узел-то, и тогда уж запускают возы в ворота. Разгружать возы – опять гулянье. Песни! Ой какие песни звонкие! – не простые песни, а свадебные. Тут уж и невесту привозят, следом за приданым-то. Как вводят в женихов-то дом, поют все:

Ой, не было ветров, ой, не было ветров —

ветры вянули.

Ой, не было гостей, не было гостей —

вдруг наехали.

Ой, милости просим, ой, милости просим,

дорогие гостеньки,

ой, к нам на беседу, к нам на беседу,

на веселый вечерок.

И обносят всех опять по рюмке: давайте, мол, дорогие гостеньки, угощайтесь! А потом за стол, да по кругу ходят, да поют опять:

Тут катились два яблочка, тут катились два яблочка,

ой, катались-наливалися да катались-наливалися,

по имени называлися.

Что первое да яблочко – свет Василий да Егорович,

что второе было яблочко – Ираида-то Михайловна.

Как вот эту песню спели, так Ирка с Васькой из-за стола поднялись да в центр круга-то этого вышли и на колени встали там. На колени встали, а родители Васькины подошли с иконой благословлять.

Ирка голову опустила, под благословеньем-то, а сама ждет-пождет: где там Петко, неужто не увезет ее?

Да он бы и увез, конечно. Увез бы, с друзьями уж сговорился. Да только у Василья-то дядя оказался братом двоюродным самого председателя колхоза. Они взяли людей – и Петра с друзьями в чулане колхозном заперли. Так он всю свадьбу в чулане этом и просидел.

Ну а наутро к Иркиной маме Васька пришел. Пришел, рубашку принес – а она в крови, рубашка-то, – и поклонился в пояс:

– Спасибо вам за доченьку, что сохранили!

Сроду в Мокрой-то деревне не было таких обычаев – видно, научил его кто. Мама Иркина аж заплакала.

И плакала-то она, да и Зойка плакала. Ирка одна не плакала только.

Понесла сразу, с той самой ночи. На работу его провожает, малого у титьки держит, смеется:

– Смотри, – говорит, – Васька! Сосна – она в любую сторону упасть может. Шш-шух, и все!

Смеется-то смеется, а глаза не смешливые. Серьезные глаза.

Только не упала сосна. Пятьдесят три годочка они прожили – до того, как умер он. Умер он, да Ирка и сама потом не зажилась. День ее последний вся родня, поди, хорошо помнит – Спас был Яблочный, и вот там эти яблоки собирали-чистили, да в тазу варили, да сушить ставили в духовку, да и пирогов яблочных под это дело настряпали. Полвека прошло, так уж порядочный дом был у них, полно всего. Колхоз развалился, понятно, но работящий-то человек везде себе применение найдет. И вот она, Ирка-то, баба Ира, яблоками этими распоряжалась, да столом командовала, пироги заворачивала – сама себе, получается, на поминки. Наливочки еще она, помнится, намахнула, а ночью возьми да помри. Во сне. Ти-ихо. Вот такая она, наша жизнь. Шш-шух – и все.

Шш-шух, и все.

А потом, дальше-то, тишь, синь, свет белый, нежный. Из него, из света, выходит Петр. Наклоняется, Ирку целует – снова молодая она, маки по подолу! – сто раз хочет поцеловать, но Ирка лицо отворачивает.

– Уж прости ты меня! Вспоминала тебя, Петко, столько раз вспоминала! Дня не прошло, чтоб о тебе не думала. Да и спать ложиться – как ложиться-то, когда под боком другой совсем…

– Так ведь не было ничего этого, Ирка. Не было ничего! Это тебя сосной тогда придавило, и все тебе померещилось. А мы не ссорились, и ни к кому я не ходил, и на пол-литру не спорил, а отец мой выздоровел, да и поженились мы с тобой. Как любили-то друг дружку! Я ведь даже на колодец тебя одну не пускал! А все остальное привиделось тебе просто. Привиделось! Точно привиделось, как бог свят…

Ирка в тулупе, в платке по самые брови, щеки румяные, на дворе зима-зимущая! До колодца бежит, ведрами пустыми размахивает. Гремят ведра. А Петро за ней.

– Стой, Ирка! Стой, догоню!

Убегает, хохочет.

А у колодца-то, где воды наплескало, катушка! И вот Ирка-то скользит да и летит в сугроб, только ведра врозь! И Петр за ней летит. Накрывает ее своим телом-то, рот ее смеющийся губами своими накрывает: не могу без тебя, Ирка! Ни минутки без тебя не могу!

Счастливый пельмень

Домой на Новый год никого не отпустили – от графика отставали заметно.

– Ниче, мужики, – решил Егорыч. – Тут отпразднуем. Завтра наш механик в город едет, я ему уже велел фарша взять, ну, еще там… Верку попросим, она теста замесит. Пару вечеров посидим, сотни три пельмешков налепим, заморозим. А в Новый год после бани кастрюльку на печку – ух!

Он зажмурился, представив эту булькающую кастрюльку, и пар от нее, и запах: мясо, перец, лавровый лист.

– Пельмени – это вещь, – согласился Савик.

Егорыч засмеялся, хлопнул Савика по спине. «Вещь!»

В его, Егорычевом, детстве первого января всегда ели пельмени. «Прошлогодние», – называла их баба Маня. Это было смешно и странно: как же прошлогодние, когда лепили вот только вчера?

Сначала баба Маня заводила тесто, тугое, неподатливое, совсем не похожее на то, из которого она пекла воздушные картофельные шаньги и сладкие тающие ватрушки с творогом. Из этого тугого теста полагалось накатать тощих колбасок, которые баба Маня ловко нарезала на маленькие одинаковые кругляши, уминала каждый кругляш большим пальцем – получались толстенькие лепешечки, которые раскатывали потом в сочни. На середину сочня щедро выкладывался фарш, который тоже крутили, конечно, сами: свинина с говядиной и луком. И обязательно – обязательно! – на каждую сотню пельменей был один «счастливый», набитый клюквой.

Пели куранты, менялся порядковый номер года – но именно пельмени, за ночь становящиеся прошлогодними, показывали всего наглядней: время-то и правда бежит… Наварит их баба Маня, вывалит на тарелку – горячие, соленые, сочные, – и ты давай наворачивать: со сметаной, с горчицей. И вдруг во рту горько, кисло! – это попался он, клюквенный. Проти-ивный! Зато на счастье.