Мемуары мавра - Лайла Лалами

Слуга распахнул дверь, и в комнату вошла пара борзых – два пятнистых кобеля месяцев восьми или десяти. Они быстро оббежали комнату, размахивая хвостами, и обнюхали наши руки и ноги и всю мебель. Ошарашенный Дорантес вскочил.

– И что мне делать с собаками? – спросил он.

Слуга не ответил, потому что невозможно было вернуть Кортесу подарок, не оскорбив его.

Я впервые видел борзых в Новой Испании. Их узкие морды напомнили мне барбарийских слюги, с которыми охотятся на зайцев, но окрасом они походили на собак, которых держали капоки. Два воспоминания – об Аземмуре и о Стране индейцев – перемешались во мне так, что погрузили меня в глубокую меланхолию.

Слуга вышел, и Дорантес снова сел. Он ожидал, что я скажу что-нибудь об отказе от денег, и счел мое затянувшееся молчание неблагодарностью. Теперь он ожидал от меня хоть какое-то признание его стойкости перед вице-королем.

– Кто может отказаться от предложения Мендосы? – спросил он, поставив локти на колени.

– Никто.

– Никто в здравом уме, – произнес он.

Теперь он снова встал и пошел к стеклянным дверям. Псы последовали за ним, но он не обратил на это внимания.

– Есть ли в Новой Испании еще один раб, который может утверждать, что сидел за одним столом и с вице-королем, и с маркизом? – спросил он, не оборачиваясь ко мне.

– Нет.

– Или что его причащал сам епископ?

– Нет.

– Найдется ли еще хозяин, позволяющий своему рабу свободно разгуливать по улицам столицы?

– Нет.

– Тогда почему ты хочешь сбежать, как Кабеса-де-Вака? Наберись терпения, Эстебанико. Нам обоим еще предстоят новые приключения.

Он вернулся к дивану и сел. Собаки подбежали обнюхать его руки, но он раздраженно отогнал их и лег на бок. Спустя мгновение он уже спал.

* * *

Когда я вошел в нашу комнату, шторы были задернуты, укутывая ее в голубоватый полумрак. Я на цыпочках, чтобы не разбудить жену, подошел к кровати. Мягкость кастильских простыней в конце концов соблазнила ее, и она начала пользоваться матрасом. Но она не спала. Теперь она села, одетая в белую ночную рубашку, и ее черные волосы разметались по плечам.

– Что сказал Дорантес? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

Мне было стыдно даже взглянуть на нее. Я сел на край кровати и медленно расстегнул пряжки на туфлях. На меня навалилась такая тяжесть, что хотелось просто лечь, уснуть и больше никогда не просыпаться.

– Придумал новую отговорку?

Я медленно расстегивал пуговицы дублета. Каждое движение давалось мне с большим трудом.

– Почему? – спросила она. – Почему ты продолжаешь ему верить?

Я лег на кровать рядом с ней и закрыл глаза. В голове возник образ – осколок прозрачного стекла в зарослях зеленых кактусов в Стране кукурузы. Там я был свободным человеком и странствовал по миру, созданному Всевышним, давая утешение другим людям и получая хлеб насущный взамен. Но каким-то образом я запустил цепочку событий, которые привели меня в этот город, в эту комнатушку, в эту самую кровать. И я не только снова утратил собственную свободу, но и лишил свободы свою жену. Ужас. Невыносимый ужас.

– Послушай, – сказала Ойомасот, положила ладонь на мое лицо и держала ее, пока я не открыл глаза. – Послушай, любовь моя. Чем больше ты его просишь, тем больше ему захочется удержать тебя. То, чего ты хочешь, невозможно выпросить, можно только взять.

На ночном столике стоял кувшин – еще один подарок, присланный нам одним из сановников, которых мы развлекали своими рассказами. Ойомасот налила мне стакан воды, обтерла донышко ладонью и протянула его мне.

– Выпей, – произнесла она. – Выпей, ты весь горишь.

Я сделал глоток, повернулся набок и уснул без снов.

Когда несколько часов спустя я проснулся, первая мысль, которая пришла мне в голову, была о том, что я потерял все. Я потерял журчание реки Умм-эр-Рбия, вид одиннадцати минаретов, шум базара, вкус фиников, только что сорванных с дерева, жемчуг росы, будившей меня, когда я засыпал на крыше нашего дома жаркими летними ночами. А еще я потерял бескрайнее пространство зеленых трав, вкус оленины, добытой собственными руками, вечерний бой барабанов у костра. Я отказался от права идти туда, куда вздумается, от права заниматься тем трудом, которым я хочу, от права молиться так, как мне хочется. Я принес жену в жертву собственному честолюбию. Я добровольно вернулся во тьму.

Все пропало.

Но внутренний голос сказал мне: «Нет, не все».

Кое-что у меня еще оставалось. Моя история. Я путешествовал по Стране индейцев и видел множество вещей, которые мои спутники предпочли пересмотреть, приукрасить или замолчать. То, что было изменено, извращено или выброшено, составляло сердце нашей истории, часть, которую было невозможно объяснить, но можно было только рассказать. Я мог рассказать ее. Я мог исправить несправедливость. И так я начал писать собственное повествование. На каждую ложь, которую я услышал об имперской экспедиции, что привела меня на край света, я отвечу правдой.

23. Рассказ о гостевом доме

Холодным зимним вечером я пошел к квартальной печи за углом от большой мечети. Вдоль дальней стены четырьмя аккуратными колоннами стояли соседские подносы с хлебом, и каждый был отмечен каким-нибудь знаком, указывающим владельца: небольшим рисунком, вырезанным на ручках, или цветастым полотенцем для хлеба. В зияющей пасти печи виднелось оранжевое пламя, и, даже стоя у двери на улицу, я чувствовал исходящий от нее жар. Поздоровавшись, я заметил, что подмастерье, мальчишка лет двенадцати или тринадцати, новенький.

– Моханда сегодня нет? – спросил я его.

Но мальчик не ответил. Он положил каравай на лопату и засунул его глубоко в печь к остальным. Я снова спросил о пекаре.

– Где Моханд?

Мальчик обернулся ко мне, при этом задев рукой дверцу печи, и закричал от боли так, что я проснулся.

На миг мне показалось, что крик, который я слышу, принесло эхо из моего сна. Нет, звук доносился из дома. Рядом со мной Ойомасот не шелохнулась. Тишину разорвал новый крик боли. В коридоре еще пахло жареной курицей, которую подавали на ужин, отмечая христианский праздник Рождества. На другом конце дома в кухонную дверь скреблись собаки, просившие впустить их. Я забыл привязать их на ночь. Потом открылась дверь Дорантеса, и он вышел в ночной одежде. Его силуэт вырисовывался на фоне света свечей из спальни. Он напоминал человека, сбившегося с пути по дороге домой. При виде меня замешательство на его лице сменилось облегчением.

– Текоцен, – прошептал он. – Текоцен рожает.

Я кивнул и пошел за Ойомасот.

Роды продолжались всю ночь. Я пошел привязывать собак, но они все