Мемуары мавра - Лайла Лалами

Остальные члены совета молчали. Сеньор Нарваэс откашлялся.

– Мне нужен человек, который примет под свою команду корабли, пока мы идем на Апалач. Поэтому, если Кастильо опасается идти вглубь материка…

Губернатор почти и не скрывал оскорбления, кроющегося за его предположением.

– Дон Панфило, – произнес сеньор Кастильо, совершенно изменившись в лице; он встал в готовности защищать свою честь. – Нет.

– Он пойдет с нами, – добавил сеньор Дорантес, положив ладонь на плечо друга, чтобы тот не сказал еще что-нибудь и не нанес своей репутации еще больший ущерб.

Так и вышло, что губернатор отправил корабли в порт Пануко, а сам повел офицеров и солдат, монахов и поселенцев, носильщиков и слуг глубоко в дебри Флориды – длинную процессию из трех сотен душ в поисках царства золота.

* * *

Местность вокруг была ровная и покрытая густыми зарослями. Там, где сквозь полог деревьев проникал солнечный свет, все было окрашено зеленью или иногда болезненной желтизной. Мягкая земля глушила стук лошадиных копыт, но хриплые и громкие солдатские песни, поскрипывание офицерских доспехов, лязг инструментов в мешках поселенцев – все эти звуки возвещали о походе нашего отряда через роскошное море зелени. За деревьями нередко таились молчаливые болота, окруженные голыми корнями деревьев, над которыми нависали скользкие ветви. После каждой переправы я выходил на берег, покрытый серой грязью, которая высыхала коркой на ногах и между пальцами, и едва не сходил с ума от желания почесаться.

Однажды, когда мы переходили большое болото, раб по имени Агостиньо, человек вроде меня, которого жадность и обстоятельства привели из Ифрикии[7] во Флориду, попросил помочь с тяжелым холщовым мешком, который он нес на голове. Я подошел к нему, миновав купу белых цветов, аромат которых показался мне пьянящим. Болото вокруг нас забурлило, будто собиралось глубоко и тихо вздохнуть. Я уже почти дотянулся до мешка, когда зеленое чудовище выскочило из воды и вонзило зубы в Агостиньо. Раздался отчетливый хруст костей, на поверхность хлынула кровь, и Агостиньо, не успев даже вскрикнуть, ушел под воду. Я выскочил из болота со всей скоростью, на которую только были способны мои ноги. Сердце мое охватил такой же безграничный ужас, какой я ощущал в детстве, когда мама рассказывала страшные сказки, которые она приберегала для вечеров в начале зимы, сказки, в которых странные твари неизменно съедали детей, отважившихся пойти в лес. Выбравшись на сухое место, я рухнул на землю как раз вовремя, чтобы заметить, как зверь исчезает, виляя хвостом в мутной воде.

В языке кастильцев, как и в моем, еще не было названия для этого животного, не было способа сказать о нем, не назвав его «водяным животным с чешуйчатой кожей» – громоздкое выражение, которое не долго просуществует теперь, когда испанцы объявили Флориду своими владениями. Поэтому они стали давать новые имена всему, что их окружает, словно Всеведущий Аллах в садах Адна. Подойдя к краю болота, губернатор спросил, чей это был раб и что было в мешке. Кто-то ответил ему, что погибший раб принадлежал поселенцу, а в мешке были горшки, тарелки и кухонная утварь.

– Ладно… – выдохнул губернатор с легким раздражением в голосе. – Животное будет называться «эль-лагарто» – «ящерица», – объявил он. – Потому что напоминает огромную ящерицу.

Нотариусу экспедиции не было нужды записывать это имя. Все и так запомнили его.

Но лагарто были не единственным препятствием на пути губернатора. Пайки он назначил небольшие: каждому мужчине полагалось по два фунта сухарей и полфунта солонины, а слуге или рабу – половина от этой порции. Поэтому люди постоянно искали возможность пополнить свой рацион, обычно зайцем или оленем, но губернатор очень быстро запретил тем, у кого были луки или мушкеты, пользоваться оружием. Он хотел сберечь порох и стрелы на случай сопротивления индейцев Апалача. У меня оружия не было – только дорожный посох. С его помощью я иногда ворошил птичьи гнезда и ел найденные яйца. Иногда я собирал плоды с пальм, которые были намного ниже и толще, чем в моем родном городе, или ел ягоды с незнакомых кустов, пробуя всего одну или две перед тем, как решиться съесть больше.

Сеньор Дорантес, разумеется, подобных тягот не испытывал. Поскольку он вложил в экспедицию собственные средства, ему и другим людям вроде него полагалось более обильное питание. Он с удобством ехал на своем коне Абехорро – сером андалузском жеребце с умными глазами, темными ногами и хорошим характером и пытался бороться со скукой, болтая с младшим братом Диего. В целом же он, судя по всему, предпочитал общество сеньора Кастильо, часто подгоняя коня, чтобы поравняться с белой кобылой друга. Что же до меня, то я шел там, где указал сеньор Дорантес: все время на шаг позади него. Он не довольствовался просто путешествием по этой прекрасной земле и поиском своей доли золотого царства. Ему нужен был свидетель его честолюбия. Он чувствовал, что находится в центре великих новых событий, и ему нужна была публика, даже если все, что нужно было делать, – это идти вперед.

Одним прекрасным утром, примерно через две недели марша, мы вышли к широкой реке. Солнце заливало ее поверхность ослепительным белым светом, но, если подойти к краю воды, становилось видно, что река очень быстрая и такая прозрачная, что можно пересчитать черные камешки на дне. Губернатор объявил, что река будет называться Рио-Оскуро – «Темная река» – из-за множества черных камней, но люди его почти не слушали. «Наконец-то, вода», – говорили они. «Слава богу!» и «Пустите меня!».

Сеньор Дорантес спешился, и я подвел Абехорро к воде, войдя в нее сам, чтобы смыть серую грязь с ног и сандалий. Я думал, что мы остановимся на берегу реки на отдых, но губернатор сразу же приказал плотникам строить плоты, чтобы перевезти через реку тех, кто не умеет плавать. Иными словами, большинство мужчин. Стояла поздняя весна, и дни стали длиннее, но солнечный свет уже приобретал янтарный оттенок, когда плоты были готовы и первые группы людей переправились через реку.

Противоположный берег был плоский и голый, лишь клочки травы то тут, то там, но дальше впереди виднелся занавес зеленых стволов, указывавший, что за ним снова начинаются дебри. Дул прохладный ветер, шелестевший верхушками сосен вдалеке. Я ощущал его сквозь грубую ткань рубашки, поправляя седло Абехорро и гладя коня по шее. Офицеры и солдаты, перевезенные на другой берег первыми, сгрудились вместе: губернатор долго совещался с викарием, склонив голову набок в сторону невысокого монаха, словно слышал только одним ухом. Сеньор