Мемуары мавра - Лайла Лалами

деревушки, которую один из матросов разглядел с высоты фок-мачты. Она находилась на расстоянии арбалетного выстрела от берега. Первое впечатление произвела на меня стоявшая вокруг нас тишина. Нет, тишина – не совсем верное слово. В конце концов, шумели волны и слабый ветер шелестел листьями пальм. Вдоль тропы бродили любопытные чайки, разглядывавшие нас и срывавшиеся с места, хлопая крыльями. Но я ощущал отсутствие чего-то очень важного.

Деревушка состояла из дюжины хижин, построенных из жердей, крытых пальмовыми листьями. Они располагались широким кругом, и между каждой парой хижин оставалось достаточно места для приготовления и хранения пищи. В кострищах, которыми был усеян периметр вырубки, лежали свежие дрова, а с шеста свисали три освежеванных оленьих туши, с которых на землю еще стекала кровь. Но деревня была пуста. Тем не менее губернатор приказал все обыскать. В хижинах нашлись приспособления для приготовления пищи и уборки, шкуры и меха, вяленая рыба и мясо, а еще в больших количествах семена подсолнуха, орехи и фрукты. Солдаты забирали все, что могли унести. Каждый жадно хватал подвернувшуюся под руку добычу и тут же обменивал на то, что ему было нужно. Я не взял ничего, и мне нечем было обмениваться, но испытывал стыд, потому что невольно стал свидетелем воровства и не мог помешать ворам, стал их сообщником.

Стоя рядом с хозяином у входа в одну из хижин, я обратил внимание на сваленные грудой рыбацкие сети. Именно поднимая одну из них, я и заметил странный маленький камешек. Сначала я подумал, что это грузило, но у сетей были гладкие каменные якоря, совсем не похожие на этот желтый камень с грубой поверхностью. Тогда я решил, что это может быть детская игрушка, потому что он походил на шарик для игры или мог бы уместиться в погремушке. Возможно, его забыли на рыболовных сетях по ошибке. Я поднес его к свету, чтобы разглядеть получше, и это заметил сеньор Дорантес.

– Эстебанико, – сказал хозяин. – Что ты нашел?

Эстебанико – это имя, которое дали мне кастильцы, когда купили у португальских торговцев. Цепочка звуков, чужеродность которых продолжала резать мне слух. Оказавшись в рабстве, я был вынужден отказаться не только от свободы, но и от имени, данного мне матерью и отцом. Имя бесценно. Оно содержит в себе язык, историю, обычаи, особый взгляд на мир. Потерять его – значит потерять связь со всем этим. Поэтому я никак не мог избавиться от ощущения, что этот Эстебанико, придуманный кастильцами, значительно отличался от человека, которым я был на самом деле.

Хозяин выхватил камешек из моей руки.

– Что это? – спросил он.

– Ничего, сеньор.

– Ничего?

– Просто камень.

– Посмотрим.

Сеньор Дорантес поцарапал камешек ногтем, и под слоем грязи проступил более яркий желтый цвет. Он был очень любознателен, мой хозяин, и вечно расспрашивал обо всем. Наверное, поэтому он и решил оставить покой своего имения в Бехар-дель-Кастаньяр и искать удачи в неизведанных землях. Его желание получше узнать новый мир не раздражало меня, но я завидовал тому, как он рассказывал о своем городе, – в его голосе всегда слышалось ожидание триумфального возвращения.

– Ничего, – повторяю я.

– Я в этом не так уверен.

– Должно быть, это пирит.

– А может быть, и золото.

Он повертел камушек в пальцах, не зная, что с ним делать. Потом, вдруг приняв решение, бросился к сеньору Нарваэсу, стоявшему на площади посреди деревни в ожидании, пока его люди закончат поиски.

– Дон Панфило! – крикнул мой хозяин. – Дон Панфило!

Я должен описать вам нашего губернатора. Самая выдающаяся особенность его лица – черная повязка на правом глазу. Она придает ему грозный вид, но, на мой взгляд, впалые щеки и маленький подбородок не слишком хорошо соответствуют этому образу. Обычно он носит стальной шлем, украшенный страусовыми перьями, даже если в этом нет никакой нужды. Поверх нагрудника от плеча к бедру тянется голубая перевязь, завязанная бантом на бедре. Он производит впечатление человека, прилагающего огромные усилия, чтобы поддерживать внешний вид, но при этом способен на такую же грубость, что и самый последний солдат. Однажды я видел, как он заткнул пальцем одну ноздрю и дал несколько залпов другой, не переставая обсуждать с одним из капитанов корабельные запасы.

Сеньор Нарваэс схватил камешек жадными пальцами. Он тоже посмотрел на камешек, подняв его к свету, поцарапал его.

– Это золото, – торжественно объявил он.

Камешек лежал в его ладони, словно подношение. Когда он заговорил снова, в голосе его послышалась хрипотца.

– Отлично, капитан Дорантес. Отлично.

Взволнованные офицеры собрались вокруг губернатора, а один из солдат побежал к берегу, чтобы рассказать остальным о золоте. Я стоял позади сеньора Дорантеса, укрытый от солнца его тенью, и, хоть мне и не было видно его лица, знал, что он преисполнен гордости. Меня продали ему годом ранее в Севилье, и с тех пор я научился читать его: определять, рад он или только удовлетворен, зол или лишь слегка раздражен, встревожен или только слегка озадачен – понимать все оттенки его чувств, способные повлиять на действия по отношению ко мне. Сейчас, например, он был доволен моим открытием, но тщеславие не позволяло ему сказать, что это я нашел золото. Я пока должен был молчать, оставаться незаметным и позволить ему одному купаться в лучах славы.

Спустя мгновения губернатор приказал высаживаться остальной эскадре. Ушло три дня на то, чтобы перевезти на белый песчаный пляж всех людей, лошадей и припасы. По мере того как прибывает все больше людей, они начинают каким-то образом объединяться в группы знакомцев среди людей, наиболее близких им по положению: губернатора обычно окружали капитаны в доспехах и шлемах с перьями, викарий общался с четверкой монахов в совершенно одинаковых коричневых одеяниях, всадники держались рядом с другими солдатами, вооруженными каждый своим оружием – мушкетом, аркебузой, арбалетом, шпагой, пикой со стальным наконечником, кинжалом или даже мясницким топором. Приехали и поселенцы: плотники, кузнецы, сапожники, пекари, землепашцы, торговцы и многие другие, чей род занятий я так и не определил или быстро забыл. Были среди них и десять женщин и тринадцать детей. Они толпились вокруг своих деревянных сундуков. Но с полсотни рабов, включая и этого слугу Аллаха, Мустафу ибн-Мухаммада, рассеялись по всему пляжу, и каждый находился рядом со своим хозяином, таскал багаж или присматривал за его имуществом.

К тому времени, когда все собрались на пляже, уже давно минул полдень третьего дня и наступил отлив. Волны были слабые, и темная полоска вдоль берега обнажилась. Стало прохладнее, и теперь песок холодил и лип к ногам. Высоко в небе собрались