Алое небо над Гавайями - Сара Акерман

на подбородке, загорелая оливковая кожа… Он был гаоле, но очень загорелым гаоле, не то что некоторые белые с материка, которые через пять минут на солнце становились красными, как раки.

Он повернулся и заметил, что она на него смотрит.

— Остров совсем не похож на Вайоминг, но в некоторых местах очень напоминает мои родные края. Широкие просторы, суровая природа. Эти места не для слабых духом.

Он был прав.

— Это нетипичные Гавайи, вы правы. Сюда притягивает людей твердых характером и независимых. Таких, как Джаггар, дядя Тео и мой отец. Не говоря уже о японских фермерах.

Грант глотнул пива.

— С этими японцами мы столкнулись с настоящей проблемой.

Лана напряглась.

— Почему вы так говорите?

— Они в десять раз превосходят нас числом, и я не знаю, кому из них можно доверять, а кому нет.

— А вам удалось доказать, что среди них есть японские шпионы? — спросила она.

— Я не могу вам ответить.

Шея у нее запылала, но как ей ни хотелось закончить этот разговор, ей также хотелось увидеть фаэтонов и хорошо провести время с Грантом.

— Скажу одно: постарайтесь видеть в них людей, а не коллективного врага. Мои знакомые японцы — добрейшие, трудолюбивые и честнейшие люди.

Грант откусил кусочек крекера, и масло капнуло ему на подбородок. Он прожевал сардину. Задумался. Проглотил кусок.

— Вы сказали «скажу одно», а сказали две вещи, — наконец произнес он с улыбкой.

— Это касается и немецких иммигрантов, — добавила она.

— А это уже три.

Но она не могла остановиться.

— Пообещайте, что хотя бы попробуете. Поговорите с ними. Выслушайте их. Ради меня.

Он повернулся к ней.

— Ради вас я сделаю что угодно.

Слова подняли бурю в ее сердце. Что за человек так говорит? Никто из ее прежних мужчин не говорил ей такие слова. Хотя их было всего двое: Алика и Бак. Алика был «до», а Бак «после». Всю свою жизнь она делила на «до» и «после».

— Мне очень приятно это слышать, — сказала она и вдруг усиленно принялась изучать подол своей юбки.

— Не двигайтесь, — сказал он.

— Что?

— К нам летит птица.

Лана медленно подняла голову. Всего метрах в семи впереди в воздушном потоке покачивался коаэкеа — фаэтон, белый с черными полосами на крыльях и длинными белыми хвостовыми перьями. Ей захотелось вытянуть руку и потрогать эти мягкие перья. Птица парила на фоне неба цвета мандаринов.

Мир сузился, и остался лишь этот момент во времени. Когда волшебство разрушилось и птица нырнула вниз, скрывшись из виду, Лана подумала о Моти и о том, что он говорил. Жизнь — всего лишь череда моментов, которые нанизываются друг на друга, как бусины на нитку, и один не важнее другого. Ей еще предстояло осмыслить эту философию, ведь текущий момент казался очень важным.

Из вежливости она откусила кусочек крекера с сардиной и запила пивом. С усилием подавила рвотный рефлекс.

— А вы знали, что их считают морскими птицами?

— Фаэтонов?

Она кивнула.

— Они способны летать на очень дальние расстояния, а еще они — превосходные рыбаки. У них перепончатые лапы и водоотталкивающие перья.

— Вы так много знаете! Когда война закончится, вам надо стать экскурсоводом. Можете продолжить дело отца, — сказал он.

— Да кто же знает, когда она закончится? Возможно, через много лет, а может, никогда. И что будет, если Германия с союзниками победят?

— Новой атаки не было, и, по-моему, это хороший знак. Вся армия США в высокой боевой готовности; сложно будет реализовать второй Пёрл-Харбор. Победа будет за нами.

Он говорил так уверенно, что она успокоилась.

— Я молюсь целыми днями, — призналась она.

— Я тоже. — Грант наклонился к ней и почти коснулся ее плечом.

Так они сидели некоторое время и слушали крики фаэтона, подставив лица теплому ветру, дувшему со дна кратера и колыхавшему ветви деревьев. Грант расспросил Лану о детстве, и она с радостью поделилась воспоминаниями о Хило и береге залива, водопадах, рыбалке и занятиях гавайскими танцами, об отце и его безумных идеях, которым не было конца.

Наконец она отважилась спросить:

— Отец рассказывал, что с нами случилось?

Он взял камень и кинул его с утеса.

— Рассказывал.

— Он все рассказал?

— Достаточно. Он признавал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, отослав вас прочь, но он так боялся вас потерять, как потерял вашу мать, что утратил способность рационально мыслить. А потом все равно вас потерял.

Джек говорил ей то же самое, но Лана его не слушала. Предательство и всепоглощающее горе уничтожили ее. Все эти годы она думала о прощении, но ей становилось дурно, когда кто-то упоминал это слово. Потеряйте нерожденного ребенка и потом поговорите со мной о прощении.

— Вы считаете меня ужасным человеком? — спросила она.

— Думаете, я сидел бы здесь с вами, если бы считал вас ужасным человеком?

— Пожалуй, не сидели бы. Я просто жалею, что не успела увидеться с ним перед смертью и сказать, что люблю его. Он сильно ранил меня, и я была слишком упрямой и не хотела прощать, но я была готова передумать. Я хотела наладить отношения, просто не знала как.

Грант протянул руку и взял ее за запястье.

— Он это знал.

Лана взглянула на него.

— Почему вы так говорите?

— Джек был очень восприимчивым человеком. Он оставил вас в покое, потому что знал: это всего лишь вопрос времени. Связь, существовавшую между вами, разорвать было невозможно.

— Теперь мне не дает покоя мысль, что все это время я винила во всем его, но ведь это я забеременела, я заварила эту кашу. А он просто отреагировал. Виновата была я.

Грант провел большим пальцем по ее предплечью.

— Можно весь день спорить, кто виноват, но в конечном итоге просто жизнь так повернулась. В жизни нам не выдают инструкции, как справляться с трудностями, — мы просто живем, как умеем.

— Вы будто бы по опыту все знаете, — сказала она.

— И на мою долю выпало бед. Мой старик ушел из семьи, когда мне было шесть, и я все детство на него злился. Мама растила нас с братом Лу в захолустье, мы питались кукурузой и жареными белками. А она — воздухом и самогоном. Мы рано научились сами о себе заботиться. — Он пожал плечами.

На душе у нее заскреблись кошки.

— Боже, как я бестактна! Я так ушла в свои беды, что даже не расспросила вас о вашем прошлом! Простите.

— Я не хотел вам рассказывать, чтобы вы меня не жалели. Просто заметил, что никто не застрахован от бед, — сказал он.

Некоторое время