Обычай страны - Эдит Уортон

в мамину – прелестную кружевную спальню со светлыми шелками и бархатом, изысканными зеркалами и покрытыми вуалью лампами, будуаром размером с гостиную с картинами, о которых он хотел бы узнать побольше, столами и шкафчиками, где хранились вещицы, к которым он боялся прикасаться. Следующими шли комнаты мистера Моффата. Они были темнее, серьезнее, но такие же большие и великолепные; в спальне на коричневой стене висела одна картина – портрет мальчика в сером бархате, – интересовавшая Пола сильнее всего. Рука мальчика покоилась на голове большой собаки. Он выглядел бесконечно благородным и очаровательным и все же, несмотря на собаку, настолько печальным и одиноким, словно тоже приехал в незнакомый дом и не нашел в нем ничего из своих вещей.

Пол вновь спустился вниз. Больше всего его привлекала библиотека: там стояли многочисленные ряды книг в тусклых коричневых переплетах с золотым тиснением и потемневших от старости красных обложках, напоминавших бархат. Наверняка под этими великолепными переплетами скрывались не менее прекрасные истории. Но книжные шкафы были закрыты позолоченной решеткой, а когда Пол попробовал открыть один из них, слуга сказал, что секретарь мистера Моффата запирает их, поскольку книги слишком ценные, чтобы их вынимать. От этого библиотека показалась Полу такой же чужой, как весь остальной дом, и он перешел в бальную залу. Сквозь закрытые двери доносился стук молотков, а когда он дернул за ручку двери, проходивший мимо слуга с подносом, уставленным бокалами, сообщил, что «они» там еще не закончили и туда никому нельзя.

От этого таинственного местоимения Пол почему-то ощутил себя еще более одиноко и пошел в гостиные, благоразумно обходя золоченые кресла и блестящие столы и гадая, кто эти персонажи в париках и корсетах, развешанные по стенам. Если предки мистера Моффата, почему он совсем на них не похож? В столовой было интереснее, поскольку неутомимые слуги уже накрывали на стол. Для флориста было еще рано, и центр длинного стола пустовал, но по краям расположились золотые корзины, доверху наполненные сочными летними плодами: инжиром, клубникой и крупными румяными нектаринами. Между ними стояли хрустальные графины с красным и желтым вином и маленькие блюда со сладостями; по стенам выстроились буфеты с прекрасными изделиями из золота и серебра, кувшинами, чашами и ветвистыми подсвечниками, отбрасывавшими на зеленые мраморные стены блики, похожие на звезды.

Вскоре, устав наблюдать за тем, как снуют лакеи с белыми рукавами, и слушать громогласные распоряжения дворецкого, он вернулся в библиотеку. Привычка к одиночеству породила в нем страсть к печатному тексту, и если бы удалось раздобыть книгу – какую угодно, – он забыл бы о бесконечных тоскливых часах в пустом доме. Но на столах в библиотеке стояли только массивные неиспользуемые чернильницы и огромные, без единого пятнышка пресс-бювары; ни единому тому не удалось выскользнуть из золотой темницы.

Одиночество стало невыносимым, и Пол вдруг подумал о газетных вырезках миссис Хини. Обеспокоенная весом, который она незаметно набрала, мама привезла массажистку с собой из Нью-Йорка, и миссис Хини со своей старой черной сумкой и дождевиком поселилась в одной из роскошных спален, обильно украшенных зеркалами. Этим утром она радостно приветствовала своего маленького друга, но с их прошлой встречи прошло четыре года, и он едва ее помнил. Он видел слишком много людей, которые тоже часто исчезали и сменялись другими. Его рассеянные привязанности сконцентрировались на очаровательном облике джентльмена, которого он называл своим французским отцом; с тех пор как французский отец исчез, Пола больше никто не интересовал.

– Ну, что ж, – сказала миссис Хини, почувствовав скованность, скрытую под вежливым приветствием, – наверное, тебе здесь все так же чуждо, как мне, и мы с тобой чужие друг другу. Пойди осмотрись, взгляни, в каком прелестном доме теперь живет твоя мамочка, а когда надоест, приходи ко мне, я покажу тебе мои вырезки.

Это слово пробудило череду полузабытых ассоциаций, и Пол вспомнил, как сидел на грязном ковре между двумя знакомыми молчаливыми фигурами и рылся в недрах сумки, набитой полосками газетной бумаги.

Миссис Хини он нашел в розовом кресле; ее шляпка висела на электрической лампе с розовым абажуром, а многочисленные приборы были разложены по огромному розовому туалетному столику. Хотя помнил он ее смутно, но ее вид сразу вселил в него уверенность, какую ничто в этом доме ему не давало. Изучив ее ножницы, мази и пилки для ногтей, он обратился к сумке, которая стояла на ковре у ее ног, как будто миссис Хини ждала поезда.

– Ну-ну! – сказала она. – Опять хочешь туда залезть? Бывало, ты искал там ириски, когда папуля приводил тебя к бабушке Спрэгг по субботам! Боюсь, ирисок у меня нет, зато есть куча прелестных новых вырезок, которые ты еще не видел.

– Папа? – Он запнулся, сунув руку в газетные обрезки. – Папа никогда не видел бабушку Спрэгг. Он не бывал в Америке.

– Не бывал в Америке? Твой папуля не бывал… Боже мой! – воскликнула миссис Хини. Ее крупное теплое лицо стало пунцовым. – Пол Марвелл, ты что же, не помнишь родного отца? А ведь носишь его имя!

Мальчик тоже покраснел, понимая, что забывать о таком неправильно, хотя как его можно в этом винить?

– Тот умер много лет назад, да? Я подумал о французском отце, – объяснил он.

– О господи! – выпалила миссис Хини и, как будто желая прервать разговор, наклонилась, скрипя, как корабль, и сунула сильную, пухлую руку в сумку. – Вот, взгляни на эти вырезки. Думаю, из них ты много узнаешь о своей маме. Откуда они? Ну, из газет, разумеется, – пояснила она, отвечая на вопрос Пола. – Тебе стоит самому начать вести альбом. Ты уже достаточно взрослый. Можешь сделать чудесный альбом про маму, приклеить на первую страницу ее фотографию, а еще про мистера Моффата и его коллекции. Недавно я как раз вырезала статью, в которой его называют величайшим коллекционером в Америке.

Пол увлеченно слушал. Его посетило чувство, что вырезки миссис Хини не просто интересны сами по себе, но также смогут разъяснить ему некоторые вещи, которых он не понимает и которые никто не потрудился ему объяснить. Например, браки его матери: наверняка про них много можно рассказать. Но она всегда говорила: «Расскажу, когда вернусь», а когда возвращалась, непременно спешила куда-то еще. Поэтому он был вынужден принимать как данность бесчисленные вещи, не знакомые никому из мальчиков, которых он знал.

– Вот, вот, нашла, – сказала миссис Хини, поправляя большие очки в черепаховой оправе, которые привыкла носить, и принялась читать нараспев; эта манера чтения будто возникла из далекого потерянного раннего детства Пола. – «В Лондоне говорят, что мистер Элмер Моффат