Обычай страны - Эдит Уортон

Никогда еще она не была так откровенна. На мгновение все мысли о собственных интересах отступили, и она вновь, как в тот день, ощутила инстинктивное стремление слиться с ним воедино. Наверное, голос выдал ее, поскольку она увидела, как в его лице что-то переменилось.

– Ты уже не такая красотка, как тогда, – зачем-то сказал он, – но теперь ты намного интереснее.

Эта странная похвала вызвала в ней смесь удовольствия и раздражения. Она рассмеялась.

– Наверное, я ужасно изменилась…

– С тобой все в порядке!.. Но я должен вернуться домой. – Он вдруг осекся. – Я и так слишком долго откладывал.

Она побледнела и отвела взгляд. От внезапного разочарования ее охватило чувство беспомощности.

– Я знала, что ты так скажешь… А я просто останусь здесь… – Она села на диван, возле которого они стояли, и с ресниц ее упали две слезинки.

Моффат сел рядом. Оба молчали. Никогда еще Ундина не видела его растерянным. Она не пыталась придвинуться ближе или воспользоваться каким-либо из искусств убеждения, однако, не вставая, сказала:

– Я видела, как ты посмотрел на часы, когда я вошла. Наверное, тебя кто-то ждет.

– Не важно.

– Другая женщина?

– Не важно.

– Я так часто гадала… Но у меня, конечно, нет права спрашивать. – Она медленно встала, поняв, что он намерен дать ей уйти. – Скажи мне только вот что: ты когда-нибудь скучал по мне?

– О, чертовски! – с неожиданной горечью выпалил он.

Она подошла ближе, понизив голос до чуть слышного шепота:

– Это был единственный раз, когда я действительно чувствовала – по-настоящему!

Он тоже поднялся, и теперь они стояли, внимательно глядя друг на друга. Неподвижное лицо Моффата казалось очень серьезным, каким было в те часы, которые она сейчас проживала заново.

– Я тебе верю, – сказал он.

– О, Элмер, если бы я знала… Если бы я только знала!

Он не ответил, и она отвернулась, бессознательно прикоснувшись к краю лазуритовой чаши, возвышавшейся среди бумаг.

– Элмер, раз ты все равно уезжаешь, можешь сказать мне: у тебя кто-нибудь есть?

Он рассмеялся, и эта встряска словно освободила его.

– В этом смысле? Господи, нет! Я слишком занят!

Она вновь приблизилась и положила руку ему на плечо.

– Тогда почему бы не… почему бы нам не… – Она запрокинула голову, глядя на него из-под влажных ресниц. – Я могу поступать, как сочту нужным. Муж так и делает. Они тут совершенно иначе воспринимают брак: это всего лишь деловое соглашение. Никому нет дела, лишь бы женщина не выставляла себя на посмешище. – Она подняла свободную руку и обняла его, заставляя смотреть на нее. – Несмотря ни на что, я всегда чувствовала, что принадлежу тебе.

Моффат позволил ей держать его за плечи, но не накрыл ее руки своими. На мгновение ей показалось, что она в нем ошиблась, и ее придавила тяжесть стыда. Затем он спросил:

– Говоришь, у твоего мужа есть другие женщины?

В памяти ее вспыхнуло насмешливое замечание Лили Эстрадины, и она ухватилась за него.

– Мне дали понять, что да, – даже его родные говорили мне об этом. Я бы не опустилась до того, чтобы шпионить за ним…

– А женщины в ваших кругах… Полагаю, само собой разумеется, поступают так же?

Ундина засмеялась.

– Их все устраивает, как и мужей, да? Никто не лезет не в свое дело и не мешает, если знаешь, как вести дела?

– Да, никто… Это довольно просто…

Она замолчала. Легкая улыбка сошла с ее лица, когда он отстранился и ее руки упали с его плеч.

– Значит, вот что ты мне предлагаешь? Чтобы мы с тобой поступали, как все остальные?

Его лицо утратило комичную округлость, помрачнело, приобрело резкое выражение, как в тот день, когда отец увез ее от него из Опейка. Он развернулся, прошелся по комнате и замер спиной к ней у окна. С минуту он молчал, сунув руки в карманы и глядя на нескончаемые потоки автомобилей в сияющей оправе площади. Затем повернулся и, не сходя с места, заговорил:

– Послушай, Ундина, если ты снова будешь со мной, я не хочу, чтобы это было так. В тот раз в Апексе, когда весь город отвернулся от меня и я был на мели, ты одна пошла против них и поддержала меня. Помню ли я прогулку по Мэйн-стрит? Как не помнить! Как они смотрели на меня и спешили пройти мимо – и только ты шла рядом в своем воскресном наряде, болтала со мной и смеялась. Когда Абнер Спрэгг приехал за нами в Опейк и увез тебя, я разозлился, что ты меня покинула, но со временем понял, что это естественно. Ты была всего лишь избалованной девчонкой, привыкшей получать все что хочешь; я тогда ничего не мог тебе дать, и люди, которым тебя приучили верить, сказали, что никогда не смогу. Что ж, на меня тогда не стоило делать ставок, и я не виню тебя за это. Я повторял это себе снова и снова, лежа в постели без сна и перебирая в уме свои ошибки… Но бывали дни, когда ветер дул иначе и я знал – меня еще ждет успех, и думал, что ты могла бы и подождать… – Он замер, чуть наклонив голову, не сводя глаз с ее разрумянившегося лица. – Что ж, так или иначе, – проговорил он, – когда-то ты была моей женой, ты с этого начала, и если хочешь вернуться, то должна пойти тем же путем: не прошмыгнуть через черный ход, пока никто не смотрит, а войти в парадную дверь, с высоко поднятой головой, в наряде для прогулки по Мэйн-стрит.

Он не произносил столь длинных речей с тех пор, как рассказывал ей о великолепных проектах, которые обеспечат ему состояние; пока она слушала, ее сердце отчаянно билось от новообретенной радости и ужаса. Ей казалось, что наконец наступила величайшая минута ее жизни – момент, ради которого неутомимые руки судьбы собирали все ее мелкие неудачи и успехи.

– Элмер… Элмер… – всхлипнула она.

Она рассчитывала упасть в его объятия, обрести защиту и утешение от всех бед; но он неподвижно стоял на другом конце комнаты.

– Значит, да?

Она дрожащим голосом повторила за ним:

– Да?..

– Выйдешь за меня?

Она изумленно уставилась на него.

– Как же, Элмер… выйти за тебя? Ты забыл!

– Что забыл? Что ты не хочешь отказываться от того, что имеешь?

– Как я могу? Здесь так не поступают. Ведь я теперь католичка, а католическая церковь… – Она запнулась, прочтя на его лице окончательное решение. – Но может, позже… все изменится. О Элмер,