На деревянном блюде - Алина Игоревна Потехина

Ворон встал с камня, посмотрел на меня пристально.

– Смотри!

Он превратился не сразу. Я видела, как вытягиваются руки и появляется клюв. Видела, как лопается кожа, выпуская перья. Засмотревшись, я не сразу заметила, как и сама стала меняться. Как руки превратились в чёрные крылья, а на ногах появились когти. Я попыталась крикнуть, но не смогла – лишь карканье вырвалось из моего горла.

Кутх возвышался надо мной, смотрел тёмными глазами, а потом взмахнул крыльями и полетел. Мне ничего не оставалось, кроме как полететь за ним. Внизу остался стоять мой Волк, а блюдо лежало перед его лапами.

Под нашими крыльями стелилась тундра – бескрайняя, заснеженная и сверкающая в звёздном свете. Я почувствовала, как раздвинулись границы, и увидела, как поднялись сопки. Они крошились осколками и поднимались всё выше. На их склонах вырастали деревья, а из недр выливались ручьи. Я видела, как эти ручьи пробивали себе дорогу между скал, как, стекая вниз, переплетались друг с другом, словно пряди, вплетённые в косы. Я видела, как они впадали в море и как растворялись в его водах.

Мы летели дальше. В небе загорелся огонь – цветными всполохами он то вздымался в неизвестную высь, то опускался почти к самой земле. Приглядевшись, я заметила духов, что сновали в сиянии. Их танец увлекал, притягивал. Я почти свернула к ним, но Ворон каркнул, и наваждение рассеялось.

Снова сдвинулась завеса между мирами, и я увидела солнце. Оно катилось над нашими спинами, а на землю падали наши прозрачные тени. Я увидела, как вгрызаются в землю машины – распахивают то, что мир выстраивал тысячелетиями. Я видела, как впиваются в небо небоскрёбы и как потерянные люди, ушедшие так далеко от живой земли, что забыли, как её чувствовать, бредут по дорогам своих жизней. Я видела, как сталкиваются войска в битвах и как обнажается в них внутренний огонь. Я видела разрушенные дома и мёртвых животных.

Ворон летел.

Я знала всё, что он мог показать, но знать и видеть собственными глазами – разные вещи. Мы летели дальше, и я увидела, как Вувыльту и Хурэгэлдын обмывают мёртвое тело Лийнича и обвязывают его плечи и талию жгутами сухой травы. Как Хурэгэлдын уходит в поисках оленя для жертвоприношения и его лук бьёт по бедру при каждом шаге.

Я сложила крылья, душа моя устремилась вниз – помочь, попрощаться, оплакать, но Ворон каркнул, и я вернулась к нему. Мы сели на скалу в стороне от стоянки сказочных существ, и в тот миг, когда наши ноги коснулись камней, мы снова стали людьми.

– Почему ты не дал попрощаться? – я вытерла мокрое лицо и повернулась к Кутху.

– Ты ещё увидишься с ним, Тынагыргын. Тебе незачем прощаться, – просто ответил старик.

Я посмотрела на него внимательней. Лицо ворона не было испещрено морщинами, но тысячелетия жизни наложили на него свои тени.

– Я думала…

– Что я всегда буду в теле ворона? – перебил меня Кутх.

Его глаза блестели, но лицо оставалось бесстрастным.

– Так проще, однако, – сказал он.

– Ты показал мне, – начала было я, но замялась, не могла выстроить слова в нужном порядке.

– Я смотрел на мир. Раньше землю грызли мыши, теперь люди. Снова. Попрятались от духов, перестали чувствовать. Перестали верить в волшебство и забыли сказки, что вели их от рождения к смерти. Начну всё с начала… Заберу не нужные людям сказки. Пусть попробуют жить без них.

– Нет, – резко перебила Ворона я. – Сколько можно начинать с начала? Никогда люди не научатся жить правильно, если не смогут понять своих ошибок.

– Продолжай, – в голосе Ворона звучал снег.

– Ты показал. Но я тоже хочу показать тебе.

Я развернулась, решительно шагнула в пропасть и взмахнула крыльями. Откуда только взялась эта решительность? Я вдохнула полную птичью грудь воздуха и отпустила мысли. Услышала, как бьётся в груди, и подумала, что сердце – это и есть бубен.

Мы полетели над миром, и ветер подгонял нас. Мы пролетели над скалами, свернули вдоль берега, увидели, как бабушка Гыронав поёт Киту песни, полетели дальше – туда, где в Магадане стояли мои родители на балконе и смотрели на изменившийся пейзаж.

Марчеканская сопка поменяла свой изгиб, слева её склон стал ниже, чаша углубилась, но вершина, просевшая во время извержения, теперь стала ещё выше, чем раньше. Лава застывала, образуя новый рельеф, а последний купол пропал, как и фундаменты тех двух, что когда-то венчали вершину сопки. Они исчезли, будто их никогда не было.

Каменный венец тоже вырос. Его склон, выступающий в море, обвалился и теперь торчал россыпью скал из воды. В конце концов тело земли само изменило себя до неузнаваемости.

Люди, которые не смогли улететь, теперь возвращались в город. Я смотрела на них и знала, что не успеет застыть лава, как они пойдут на изменившиеся сопки, будут плакать, не узнавая любимых мест, и радоваться, открывая их по-новому.

Мы полетели дальше. Увидели, как люди возделывают землю, чтобы собрать урожай. Как ухаживают за животными, чтобы прокормить не только свою семью, но и всю страну. Мы летели и видели, как в бою слетала с людей напускная шелуха и как они возвращались домой к любимым и родным. Мы видели, как ждали мужей жёны и как дети бежали к ним навстречу.

Мы летели дальше и видели, как Алёна знакомит родителей со своим молодым человеком. Наблюдали, как двое людей из разных народов соединялись в одной семье и учились друг у друга тому, что давно знали. Но ведь знать и испытывать на себе – разные вещи.

Мы летели над Россией и видели, как велика страна и как разнообразны народы, что уживались вместе. Словно повзрослевшие дети, они всю жизнь учились взаимодействовать и принимать друг друга со всем нутром, без оглядки на багаж прошлого.

И тогда мы полетели дальше. Туда, где люди говорили на иных языках и верили в иные знания. Мы летели и видели, что любовь способна рождаться даже там, где для неё, казалось бы, совсем не оставалось места.

Мы летели, и в наших тенях рождались новые тени. Мир тянулся за отблеском солнца, на клюве великого Ворона. Я летела и показывала Кутху, что мир велик и помимо безусловного зла и великого горя в нём жила память предков, любовь и радость от самой жизни в том виде, в каком она есть. Я показывала, что, несмотря на прогресс и сложные политические системы, люди продолжали читать детям сказки. Как они,