Драматургия: искусство истории. Универсальные принципы повествования для кино и театра - Ив Лавандье

ясно, что авторы явно осуждают, но не в подавляющем большинстве других. Комментируя «Хотим полковников», Марио Моничелли [127] пояснил: «Мы хотели высмеять – больше, чем они сами уже сделали – итальянские вооруженные силы, показав, какими марионетками были наши полковники. <..> Как известно, на экране персонажи, вызывающие смех, становятся симпатичными. Нам пришлось проделать большую работу на стадии сценария, чтобы попытаться убрать все, что вызывало симпатию к этим фашистам».

Над всем ли позволено смеяться?

Еще один вопрс, который часто задают в связи с комедией: над всем ли допустимо смеяться? Например, над самыми жестокими человеческими проблемами? Над смертью, СПИДом, войной, изнасилованием, голодом, концлагерями и т. д.? Мне кажется, ответ прост: можно смеяться над всем, что связано с людьми, включая самые худшие ужасы, если они были порождены или пережиты человеком. На самом деле, комедия часто черпает вдохновение в горьком, жестоком и подлом.

«Великий диктатор» и «Быть или не быть» – два поучительных примера. Они являются одними из лучших художественных фильмов о нацизме. И это комедии. Говорят, что Карл Валентин часто попадал в тюрьму к нацистам за то, что заканчивал свои выступления криком «Хайль…?!.. э… э… э…».

В каком-то смысле самыми деликатными темами для смеха являются не упомянутые выше злодеяния, а радость, счастье, успех или совершенство. Однако и над ними можно посмеяться, если представить их как человеческие пороки, например из-за их чрезмерности. Беспрецедентная, чтобы не сказать невероятная удача или успех напоминают нам, что в обычных обстоятельствах успех встречается реже. Многие гэги Бастера Китона работают по этому принципу. Мы вернемся к этому позже.

Смеяться удается даже над смехом. Экстравагантный или неуместный смех кажется очень забавным. В «Школе жен» Гораций заставляет Арнольфа смеяться над его собственным несчастьем. В фильме «Цирк» Шарло (Чарльз Чаплин) имитирует автомат на ярмарочной площади, чтобы скрыться от полиции.

Он несколько раз отрывисто повторяет одно и то же движение – удар дубинкой по преследователю, а затем взрывается смехом. В комиксе «Астерикс и готы» Обеликс от одного из каламбуров Астерикса («он в ярости») сгибается от смеха и не может остановиться. Другой пример – Лорел и Харди в фильме «Пускай смеются», где после случайного вдыхания веселящего газа два приятеля не в силах больше сдерживаться. Стэн Лорел очень хорошо умел изображать неконтролируемое хихиканье. В фильме «Лорел и Харди на Диком Западе» он сыграл очень обидчивого персонажа, что привело к появлению антологичной сцены.

Хихиканье, и прежде всего сдерживаемый смех, бывает весьма эффективным. Скетчи Реда Скелтона и дуэта Роже Пьера и Жан-Марка Тибо очень выиграли от того, что их исполнители с трудом подавляли смех. Импровизация Тима Конвея на тему забавной истории со слоном в шоу Кэрол Бернетт – известный аналогичный случай в США. В бульварных пьесах эффект не менее приятен. Наблюдать за тем, как Жан Пуаре, Мишель Серро, Франсис Бланш или Жаклин Майян (или партнеры таких безумцев, как Луи де Фюнес, Даниэль Прево, Кристиан Клавье, Робер Хирш и т. д.) сдерживают смех, – одно удовольствие (и зачастую лучше, чем сама пьеса). В фильме «Убийцы и воры» во время судебного процесса Дарри Коул занимает свидетельскую трибуну совершенно причудливым образом. На заднем плане мы видим, как адвокаты, полицейские и даже Мишель Серро наслаждаются этим действом, что добавляет комичности сцене. Такой же восхитительный эффект можно наблюдать в эпизоде «Тот, кто предал договор» (сериал «Друзья» 10.11), где Дэнни ДеВито должен при своем росте 1 м 50 см исполнить невероятный трюк. Понятно, что Лизе Кудроу трудно не взорваться от смеха. Или в фильме «Загадочное убийство в Манхэттене»: Вуди Аллен возится с аудиокассетой, Дайан Китон и Рон Рифкин с трудом удерживаются от смеха. Сдерживание смеха настолько эффективно, что некоторые актеры в бульварных шоу или стендапах иногда немного форсируют события, создавая впечатление, что они сдерживают смех.

С другой стороны, мы не можем смеяться над природой. Гора или приливная волна – это не смешно. Чтобы дерево или животное казалось смешным, оно должно напоминать нам о людях. Но тогда нас забавляет уже не дерево или животное, а человеческая особенность, которую оно подчеркивает. Короче, как говорит Бергсон [15], «не существует комического вне того, что является собственно человеческим».

А как же Бог?

Технически (культурно – это уже другая история) мы можем высмеивать все, что связано с человеком в религии: духовенство, веру, обряды, людские ипостаси Бога (Иисуса Христа, Мухаммеда и т. д.). С другой стороны, высмеивание самого Бога зависит от того, каким вы его видите. Тем, кто видит в Боге проекцию или опору, придуманную кем-то из нас, нетрудно над ним посмеяться. Те же, кто верит в него, должны сначала очеловечить Бога. На эту тему в голливудских кругах ходит шутка. Известный кинорежиссер возносится на небо. Его принимает святой Петр, который предлагает снять блокбастер. Шекспир напишет сценарий, Моцарт – музыку, а Микеланджело – декорации. Режиссеру полагалось столько денег и столько массовки, сколько он захочет. Продюсером же является Бог. Однако есть одно… как бы это сказать… маленькое условие. «Босс» знает девушку, которая очень талантлива в драматическом искусстве…

Но можно ли верить в Бога и при этом смеяться над ним? Должны ли мы быть сострадательными или требовательными, не говоря уже о том, чтобы обесценивать сущность, считающуюся совершенной, свободной от всех недостатков? «Воплощенное Слово (Иисус Христос. – Авт.) никогда не смеялось, – писал Бодлер [12]. – В глазах Того, Кто знает все и может все, нет такого понятия, как комичное. Единственное возможное ограничение Бога, а значит и единственный предмет насмешек над Ним – это Его совершенство».

Возможно, именно потому, что Бог и комизм – два понятия, которые так трудно совместить, церковники долгое время считали шутов приспешниками Сатаны и объединяли их с проститутками, фокусниками, эпилептиками, лунатиками и всеми теми «ненормальными», кто заключает договор с дьяволом. В романе «Имя розы» Умберто Эко иллюстрирует эту идею, создавая детективную историю вокруг текста Аристотеля о комедии (легендарной второй части «Поэтики» [6], ныне не существующей). Монах Хорхе де Бургос прячет этот текст, потому что боится, что слова греческого философа искоренят страх перед Богом и поставят простых людей на один уровень со знатью. В книге Maximes et réflexions sur la comédie / «Максимы и размышления о комедии» Боссюэ [24], который, напомним, был епископом, решительно осудил комический театр, полный лишь нечестивости, и театр вообще, который «радует людей, лишь потакая их страстям». Когда думаешь о том, что некоторые церкви поработили людей, эксплуатируя их метафизические тревоги, тут есть над чем посмеяться! У Боссюэ был выдающийся предшественник –