Адская дискотека - Жан-Кристоф Гранже

Опять же, в специализированной литературе – американской, посвящённой убийцам-рецидивистам – принято считать, что инстинкт убийства возникает сразу после подросткового возраста. Ребёнок сначала убивает животных, мучает их, затем, став подростком, бьёт своих девушек, душит их – или, в данном случае, парней. Наконец, тёмный импульс расцветает, достигая кульминации. УБИЙСТВА.

Да, чудовище достигло полной половой зрелости. Оно могло бы иметь детей, но предпочитает производить трупы. Его желание — истеричная ненависть, которая заставляет его кромсать тела других, выжигать рты, вводить яд в вены своих жертв-любовников или перерезать им горло (эй, это идея: может быть, он пытается таким образом очистить их…).

Убийца, без сомнения, красив. Именно поэтому он был любимым любовником Федерико, этот парень, который спал со всеми, но никого не любил. Именно поэтому он вывернул сердце Каутиуса наизнанку, этот озлобленный, сварливый гомосексуал, поддавшийся своим гомосексуальным инстинктам против своей воли, против своей воли…

Он ещё и сексуален. Он соблазняет с первого взгляда, между приступами мочи, этих старичков в жилетах дальнобойщиков зимой и в соломенных шляпах летом. Лёгкая добыча, дрожащая от стыда и возбуждения, всё ещё мечтающая, в свои годы, о свежем мясе… Свежее мясо, оно прямо здесь, старик, до него рукой подать. Оно манит, оно приглашает, оно говорит «да» – и оно убивает тебя.

Свифт также представляет себе кожу этого мужчины. Карамельного цвета, тёплую, гладкую, по которой скользят и разбиваются капли воды. Думая об этом, Свифт всегда вспоминает новую группу, совсем неплохую, с выразительным названием: The Teardrop Explodes. Да, слёзы взрываются на этом идеальном теле, на этой шёлковой коже — слёзы жертв, для которых уже слишком поздно…

Когда он представляет себе мать, он никого не видит. Вместо этого он видит отца. Его самого, его ненависть, его жестокость, его алкоголизм. Шрамы начались ещё в детстве, без сомнения. С побоев, шлепков, неконтролируемой ярости. Всё это нарывает на ром, обиду и потерю контроля.

Ребёнок становится мускулистым. Подросток становится геем. Чистый объект сексуального влечения, скрывающий машину для убийства. Это время выживания. Подросток покидает хижину, которая служила ему домом, или хижина покидает его – всё равно. Предоставленный самому себе, он, вероятно, работает на плантациях сахарного тростника. Кто он? Двенадцать, тринадцать лет. В этом хаосе развивается его половое созревание. Он растёт высоким, сильным, неумолимым, и его сексуальное желание прорастает, словно странное растение, извращённое, но неукротимое. Сначала оно обращено к мужчинам, затем к мёртвым…

Тут ему и правда достаётся. Свифт ничего не знает о традициях и обычаях Гваделупы (почему именно Гваделупа, понятия не имею), но представляет себе этот остров одним из последних оплотов рабства. Он представляет, как его человека бьют кнутом, издеваются, насилуют – почему бы и нет? Его может убить один из надсмотрщиков плантации, бросить в тюрьму (потому что он ещё и ворует, и насилует) или даже сожрать лесной зверь. В конце концов, у него больше причин умереть, чем жить.

Но он выживает. Раненый, израненный, окрепший. Затем следуют уличные драки, дуэли на ножах и мачете. А ещё есть наркотики, ром, грязные деньги, продажная полиция, и это ещё опаснее, чем что-либо другое… Шквал угроз, пороков и насилия, которые становятся суровым испытанием и делают его практически неуязвимым.

Наконец, он прибывает во Францию. Он погружается в грязную столицу. Его влечет вонь отхожих мест, запах мочи и спермы. Это его естественная среда обитания. Его охотничьи угодья. Он не убивает сразу, нет. Он занимается проституцией. Возможно, ворует. Находит богатых любовников. Не забывайте: эта сила зла обладает самой прекрасной внешностью. Красавица, околдовывающая тех, кто танцует и поёт во Дворце, наслаждаясь своей вновь обретённой свободой, перебивая сотни партнёрш…

Среди них – мужчина. Готовый убивать. Ему нужны деньги. Но ещё больше ему нужна кровь.

От своей страны он получил две вещи: ненависть и мачете. Свифт задаётся вопросом: как хищник такого калибра мог влюбиться в Федерико? Противоположности притягиваются? Противоположности дополняют друг друга?

Внезапно полицейский обрывает мысли, бродящие в глубине его карманов.

Только что раздался крик.

Господи Боже: крик, доносящийся из писсуара.

80.

Свифт бросается вперёд с пистолетом в руке. Он мчится вниз по лестнице, минуя несколько бегущих в панике мужчин. Внутри общественного писсуара, тускло освещённого и золотистого, перед ним разворачивается длинная дуга, разделённая на два крыла кабинок, скрытых чёрными цинковыми экранами, напоминающими сланцевые стены. Вогнутый потолок полностью облицован бежево-голубой керамикой. Комната пуста. В центре арки – сияющие белизной умывальники, увенчанные зеркалами с серебристым блеском.

Свифт осторожно продвигается вперед.

Пол? Керамогранит и позолоченное стекло. Яркие мотивы принадлежат к своего рода древнему бестиарию: львы, драконы, слоны, цвета от чёрного до карамельного, переходящие в охру, кармин, сепию, с редкими, но редкими, вкраплениями синего.

Шум. Слышен стук. Бонг-бонг-бонг! Как будто кто-то пытается войти. Бонг-бонг-бонг! Или выйти.

Приглушенный, влажный голос:

- Помоги мне!

Справа, под нижним отверстием стены, руки и ноги омыты блестящей мочой.

- Помоги мне!

Свифт сжимает свое оружие — оно здесь, теплое и живое в ее руке.

«Ладно, — говорит он. — Не двигайтесь. Полиция уже здесь».

– Полиция?

Свифт делает несколько шагов. У него привычка держать пистолет не так, как положено: правой рукой обхватывая приклад, а левой поддерживая его. Нет, он держит свой Sig P220 (швейцарский армейский пистолет) и подносит указательный палец левой руки под ствол, чтобы не терять прицел. Странный, почти драгоценный жест, предвещающий шквал огня и смерти.

Полицейский прищуривается, пытаясь разглядеть за цинковыми сетками ещё одну пару ног — ног нападавшего. Ничего. Тусклый свет слаб, как мерцающее напряжение, мерцающие лампочки.

– Сюда! – продолжал приглушенный голос.

«Заткнись!» — приказал он. «Полиция здесь, говорю тебе!»

Шаг в сторону. Два. Проскользните направо, за изогнутую цинковую перегородку, скрывающую писсуары. В коридоре белые раковины словно парят в полумраке.

Несмотря на все предосторожности, его шаги цокают по лужам. Вокруг него течёт, журчит, струится вода. Сплошной концерт из тихого смеха, из хихиканья эльфов и лесных обитателей, словно рождественская сказка.

Одна рука, одна рука. Мужчина лежит на боку. На нём небесно-голубая куртка, он лысый, он розовый, он жив. Ещё несколько метров: возможно, случайно, он в положении для восстановления, уткнувшись носом в воротник.

Наклонившись вперед, Свифт тихо спрашивает:

– Вы ранены?

– Да. Нет. Я не знаю.

– На вас напали?

- Да.

Ему приходит в голову мысль, что это может быть простое вооружённое ограбление (с ножом, оружием) или расистское нападение на гомосексуалистов. Быстрым жестом он ощупывает тело. Парень весь дрожит. На первый