Кабул – Кавказ - Виталий Леонидович Волков

Надо было решительным рывком двинуться двумя крыльями в город, ко дворцу и взять диктатора там тепленьким. А уж потом разбираться, что дальше делать и что кому обещать. Как в семнадцатом ленинисты в России. На то и родственники-политики имеются. Комполка слыл человеком образованным и даже начитанным, он знал про революционных матросов и про залп крейсера «Аврора».

Спорили долго, пока наконец несговорчивых пуштунов не разоружили да не решили запереть на губе. Ну, а поскольку по дороге в темную те, чуя недоброе, собрались сделать ноги, то на губу их не столько посадили, сколько положили, рядком, нашпиговав предварительно свинцом.

С рассветом полк двинулся на Кабул. Запустить удалось лишь половину боевой техники – за ночь часть экипажей растворилась в темноте, хотя ворота, охраняемые усиленным караулом, никто не отпирал. Ворчливые плосколобые танки Т-55 подняли утреннюю пыль, взлетевшую вверх от любопытства – что же случится с председателем Амином? – но, прежде чем сердитые машины доползли горной дорогой до дворца, начальник Генштаба, выпускник Одесского общевойскового военного училища генерал Якуб, получив сообщение разведки, решительно поднял в воздух боевые вертолеты из штабного резерва, а вслед им на подавление мятежа отправилась сухопутная бронебойная техника.

Восстание было потушено умело, быстро и жестоко, и ни командир мятежного полка, чьи останки так и не стали извлекать из обгоревшего танка, ни начальник штаба Якуб не знали, что этим утром еще один камешек, скользнув из-под их ног, покатился с горы. Не первый, не последний, но со все большей неотвратимостью влекущий своим трагическим подчинением закону гравитации могучий оползень.

В Москве срочно созванная межведомственная комиссия, пожалуй, впервые проявила единодушие, хотя и тут без мелких взаимных уколов не обошлось.

– Что же вы проглядели! – укорял Крюков коллегу из военной разведки, чей подчиненный как раз стоял у карты и показывал острой указкой путь танковой колонны на Кабул.

– Мы? Мы же давно предупреждали, что пора Тараки поддерживать. Это вы на тормоза двумя ногами жали! А у нас на каждую часть своих глаз нет. Агентура на местах – ваша работа!

Паны наверху спорили недолго, поскольку по всему выходило: правы были сбежавшие министры, положение Амина в армии оказалось шатким, так что если продолжать выжидать, то не ровен час начнется и в самом Кабуле такая смута, что вообще не на кого будет потом опереться в стратегически важной стране. А то, что с каждым днем она все «важнела и важнела», в один голос говорили сотрудники тех отделов обеих служб, что работали по Штатам и по Ирану.

Попасть под двойной удар американцев в Иране и в Афгане, проспать южные рубежи на глазах у всего прогрессивного мира, и так давно уже ждущего от сверхдержавы движения крутыми плечами, – это не просто поражение, это хуже. Это проявление слабости, а его перед лицом пролетариата планеты, все еще с надеждой смотрящего на СССР, допускать было никак нельзя. Один осторожный Громыхо еще сомневался. Сомневался и покусывал тонкие губы до тех пор, пока не легла на стол маленькая, с виду пустяковая бумажка. Смешная, по сути, бумажка. Может быть, президент США Картер и посмеялся бы над подобной справкой, но вот кремлевским старцам она забавной не показалась.

А возникла бумажка так. Аминовская авиация, бомбя партизан на севере, случайно промахнулась да и залетела через Амударью к соседям-узбекам – много ли надо, не велика речка. Вот им, узбекам, летуны и скинули пару своих подарков. Пострадала школа – бог мой, какая там, в приграничье, школа! – ранило учительницу, напугались детишки. Но это еще не история, это дело обычное, война есть война. История началась потом, и даже не тогда, когда новый советский посол Шакиров заявил протест, а тогда, когда племянник Амина сказал в сердцах озабоченному и рассерженному председателю на закрытом военном совете: «Да плюнь ты, дядя, на этих старперов. Они и так уже из ума выжили. Хватит с ними сюсюкаться, сами управимся».

Несмотря на всю келейность военного совета, через день стенограмма с высказыванием нового молодого начальника КАМа легла на стол начальника СВР. Вот после этого «геологи» и получили долгожданную инструкцию и занялись понятной работой: потихонечку стали изучать подходы ко дворцу и к другим важным госучреждениям. Ну и заодно, с помощью Ларионова и его коллег, вникали в обычаи дружественной страны, в структуру и персоналии армейской и партийной верхушек, в причудливые, изменчивые, как облака, фигурные рисунки групп, образуемых противниками и сторонниками режима.

Склонный к рассуждениям Курков попал в аналитическую группу, занимавшуюся, как ее называли, «правомусульманской» оппозицией. Туда же он потянул и Рафа – не без дальней мысли: если приведется перейти от аналитики к практике, то лучшего оперативного сотрудника не найти. Шарифулин согласился сразу, только посмотрел, прищурившись, куда-то за спину Куркова и спросил:

– Алексеич, а ты Коран в руках держал?

И, получив в ответ ожидаемое: «Нет, зато «Сказки Шехерезады» все тысячу и одну штуку могу рассказать», – загадочно и коротко улыбнулся.

– Ты, наверное, буддист, Алексеич.

– Почему? – даже обиделся Курков, заподозрив подвох.

– Потому что на атеиста ты не похож, а из других только буддисты такие пофигисты.

Что такое детектив и чем он отличается, скажем, от исторического романа? Неужели тем, что один – вымысел, а другой – нет? Дудки, искусство не знает правды, а история – истины. И все-таки…

Ну, например, так: в Нью-Йорке за жестокое убийство осужден подросток-пуэрториканец. Жертва преступления – его собственный отец. Улица, ножички-стилеты. Бьет, мерзавец, смертным боем пьянчужку-мать. Вот папаша с сыном о воспитании и поспорили. Перо в бок, дело обычное, ясное. Там и свидетель имеется: сосед-инвалид даже крик отрока «убью!» слышал и звук грузно упавшего тела. Инвалиды, они такие, внимательные. Для истории все ясно – эпизод отснят, помещен в архив, теперь следующий кадр, пожалуйста. Для истории юноша типичен и не интересен – разве что, выйдя из тюрьмы, он превратится в матерого знаменитого киллера или тронется мозгами и положит в отместку обществу неограниченных возможностей очередного президента США – у них это принято так, с президентами…

Детектив – дело другое. Тут мы знаем, что очевидность факта – лишь подачка, крючок, и вот уже двенадцать присяжных-пристяжных, запертые в душной потной комнате, начинают тягучую канитель вокруг мелочи, догадки – кто-то обращает внимание, что под окнами дома проходит подземка и шум поезда, как раз проносившегося мимо в момент убийства, заглушил бы любой крик: инвалид не мог ни услышать падения тела, ни узнать голос соседа. И вот разворачивается не история, вот уже разлетается страничками лихой детектив.

Или так: Алексей Алексеевич Курков