Адская дискотека - Жан-Кристоф Гранже

собираемся расколоть человеческий атом, разрушить различие между мужчиной и женщиной…

Кароко останавливается, словно набирая обороты. Вероятно, чтобы озвучить новый слоган.

– Десять лет назад все были Мао, теперь все – геи!

– Хорошая фраза.

– Формулы – моя работа. Сегодня важны слова. Реальность вторична.

Свифт приехал сюда не для того, чтобы выслушивать унылые лекции по социологии.

«Как вы думаете», — вмешивается он, — «кто убил Федерико?»

– Тот, кто не любил геев.

– То есть вы считаете, что это было убийство на почве гомофобии?

– Это по-прежнему самый очевидный мотив…

Хайди вдруг спрашивает:

– У тебя нет колы?

– Конечно, моя дорогая.

Развернувшись на сиденье, Кароко наклоняется вправо и открывает небольшой холодильник, похожий на те, что стоят в гостиничных номерах. Через секунду он достаёт бутылку, усыпанную льдом. Цвет напитка идеально сочетается с тканью его костюма.

Кароко прижимает горлышко бутылки к углу стола, а затем, ударив ладонью, снимает крышку.

Не поблагодарив, Хайди хватает бутылку. Вид у неё такой скучный, будто она умирает от скуки.

– Не могли бы вы точнее очертить портрет убийцы, которого вы себе представляете?

– Я думаю, он просто обычный парень.

– Ты хочешь сказать, что все гомофобы?

– Конечно. Люди ненавидят различия; они подрывают их уверенность…

Свифт вдруг почувствовал, что тратит время впустую.

«Ты тоже хочешь колу?» — предлагает Кароко.

– Нет, спасибо. У тебя есть ключ от квартиры Федерико?

– Нет. Зачем он мне?

– Вы владелец. Вы можете владеть игрой.

– У меня довольно большой портфель недвижимости. Я им не управляю сам. Если хотите, могу дать вам контакты…

– Хорошо, спасибо.

Не теряя ритма, Кароко продолжает, и заодно наливает себе виски:

– 2 июля у меня будет большая вечеринка в честь моего дня рождения. Приходите, я с удовольствием приду.

Свифт стал смелее продвигать свою пешку:

– Не могли бы вы показать мне вашу коллекцию фотографий?

«Я как раз собирался это предложить», — ответил мужчина, подмигнув ему. «Думаю, мы с тобой на одной волне».

Полицейский встает и взглядом приказывает Хайди последовать его примеру.

– Я не знаю, как к этому относиться.

Кароко хватается за предплечья своего кресла и встает на ноги, словно Голем.

– Примите это как комплимент. Никаких скрытых мотивов!

Менеджер по рекламе выходит в коридор впереди них.

Найдете ли вы дорогу обратно?

- Конечно.

Он снова обнял Хайди, осыпая ее ласковыми именами, фальшивыми жалобами и преувеличенными проявлениями привязанности.

Закончив, он тепло пожал руку Свифту.

– Знаете, что сказал Жан Кокто? «Мы должны делать сегодня то, что все будут делать завтра».

- Ну и что?

– Федерико всего на шаг впереди. (Дружелюбно хватает полицейского за руку.) Мы все умрём, инспектор.

43.

– Что это за история с чернокожим любовником?

– Просто идея.

– Ваши методы расследования, на самом деле…

Сейчас Swift направляется по авеню дю Руль в сторону площади Терн.

– Куда мы идём? Дефанс уже позади!

– У вас есть выбор: Осторожный или Гальванический.

– Подожди. Ты же не собираешься таскать меня по всем допросам?

– Почему бы и нет? Пока что ты молодец.

– Иди нафиг. У меня есть дела поважнее, чем держать за руку копа-любителя.

Последняя фраза напомнила ему о Сегюре: тот даже не предупредил его, что нашёл замену. В конце концов, он предпочёл взять Хайди с собой. Конечно, из-за её обаяния. Но и кое-чего по сравнению с доктором: он чувствовал, что молодая женщина, несмотря на свои ошибки, остаётся своего рода талисманом гей-сообщества. Лучшего посла ему не найти.

«Вы же сами назвали мне их имена, — продолжил он. — Значит, у вас есть подозрения. Разве вам не интересно узнать, к чему это приведёт?»

– Мне интересно, почему ты так ко мне цепляешься!

– Может быть, ты мне просто нравишься.

Она яростно скрещивает руки на груди. Патрик бросает на неё короткий взгляд: по мере того, как день разгорается, её волосы приобретают все оттенки солнечного света, постепенно меняясь от белого к розовому.

«Слушай, — вдруг призналась она, — ты мне тоже нравишься. Но моя мама умерла вчера, а моего лучшего друга убили позавчера. Что ещё хуже, у меня через несколько дней экзамен по английскому. Так что, признаюсь, мне совершенно плевать на твоё расследование и твои гадкие вопросы».

Порт Майо. Авеню Гранд-Арме. Каждый раз, ступая на парижскую мостовую, Свифт, помимо своей воли, ощущает волну тепла, знакомое ощущение. Париж. Он ругает себя за подобные слабости.

– Патрис Котеле или Жорж Гальвани? — повторяет он.

Хайди со вздохом выплевывает:

– Гальвани. Его офис находится недалеко отсюда, в конце Фридланд-авеню.

– Как ее зовут?

– Женщина из Вест-Индии.

– Похоже на марку печенья.

– Среди всех ее занятий непременно должна быть еда.

– Ему принадлежат поля сахарного тростника?

– Не знаю. Почему?

В конечном счете, у Свифта нет причин что-либо скрывать от Хайди — особенно, если он хочет таскать ее за собой, как крашеную блондинку-ассистента.

– Орудием убийства, несомненно, была тапанга, мачете, используемая для сбора сахарного тростника в Вест-Индии. Более того, в ранах Федерико были обнаружены следы сахарозы.

– Это отвратительно.

– Вы спрашиваете меня о подробностях.

Хайди делает глубокий вдох.

«Береги себя, Свифт. Кароко — клоун, и против копа он мало что может сделать. Гальвани — это совсем другая лига. Он на «ты» с политиками и сотрудничает с крупнейшими французскими компаниями. Ты ему не ровня».

– Отлично. Почему он в Париже?

– Вы сами зададите ему этот вопрос.

Достигнув верхней части проспекта Гранд-Арме, Свифт пересек площадь Этуаль почти вслепую, так как солнце светило ему в глаза.

Когда он выбирает Фридланда, Хайди приказывает:

– Припаркуй машину. Она вон там.

16:00. Ни души на широком проспекте, сверкающем листьями и светом. Штаб-квартира L’Antillaise располагается в колоссальном здании 1930-х годов. Здание с чистыми линиями, без малейших излишеств, свидетельствующее о том, что жизнь существовала и после барона Османа.

В вестибюле здания царит атмосфера колониального музея. Фрески на стенах иллюстрируют вклад белых людей в искусство, науку и медицину, изображая колонистов в окружении коренных жителей, преклонивших колени в экстатических позах.

Свифт посчитал, что пора прекратить этот бред, потому что в начале этого десятилетия наблюдается совершенно противоположная тенденция: мы не только пытаемся забыть зверства белых, совершённые на чёрной или жёлтой земле, но и стараемся приветствовать иммигрантов из тех же стран с