Белая Бабочка - Уолтер Мосли

платье рассмеялась. Я подумал о невесте Эдисона, Ионе Спигс, симпатичной молчаливой девушке. Она усердно наводила порядок в доме, а по воскресеньям ходила в церковь.

Нэнси, напротив, не отличалась чистоплотностью. Я сразу понял это. Она наклонилась к Эдисону и поцеловала его.

Я покачал головой и вздохнул.

Моя соседка посмотрела на меня и отвела глаза.

Я пригубил виски.

Нэнси впилась в губы Эдисона.

Подозвав официанта, я спросил мою будущую жену:

– Что вам заказать?

Она указала на свой пустой стакан, и официант ушел.

Я снова вздохнул.

– Как бы вы поступили… – начал я, разглядывая свой стакан.

– О чем вы?

– Как бы вы поступили, если бы дочь вашего друга собиралась замуж за человека, сидящего за тем столом? – Я кивнул в сторону Эдисона.

В ее глазах опять вспыхнул смех.

– Он целует дочку вашего друга?

– Ничего подобного.

Теперь она расхохоталась приятным женским смехом, закинув голову назад и раскрыв рот. Потом Регина наклонилась вперед и постучала по столу короткими ненакрашенными ногтями.

Я тоже рассмеялся, но не так весело. Официант принес нам напитки.

– Думаю, вам ничего не надо делать, – сказала Регина.

– Почему? – спросил я.

– Она сама выбрала этого парня. Возможно, даже не зная почему.

– А если он обманет ее?

– Она живет с отцом?

– Да.

– По крайней мере, она станет самостоятельной. Может, только это ей и нужно.

Джезус сидел за кухонным столом, положив перед собой руки. Стол был пуст. Он взглянул на меня, когда я взъерошил его волосы.

– Поиграй на улице, малыш. Нечего сидеть дома, – сказал я.

Хотя Регины и Эдны не было, я ощущал их присутствие. Мне нравился диван, на котором прыгала Эдна. И раковина, где Регина каждый вечер мыла посуду.

– Я бедная женщина, и моя семья всегда была бедной, но гордой, – призналась она мне в нашу первую встречу. – Я бы сказала Тони Спигсу, что ничего не узнала об Эдисоне.

Регина не отличалась изобретательностью в любовных играх, не выделывала никаких трюков и не вопила. Но когда мы вместе достигли наивысшей точки, я понял, что она принадлежит мне вся без остатка. Это чувство обрушилось на меня, как волны прибоя. В ней ощущалась сила и постоянство.

На телевизоре лежал сложенный листок бумаги. Из-под записки выглядывали девятьсот долларов. Увидев деньги, я понял, что все кончено.

«Дорогой Изи.

Так трудно признаться, дорогой, что я нашла человека, которого люблю. Я уезжаю вместе с ним. Ты знаешь, я старалась, но больше не могу жить с тобой.

Ты очень хороший, Изи, но мне нужно что-то другое. Я люблю тебя. Я правда люблю тебя, но должна уехать.

Прости, что забираю Эдну с собой, но ей нужна мать. Прощай».

На кофейном столике лежал словарь. Она проверяла слова, написания которых не знала. У меня подкосились ноги, и я заплакал. Очнувшись от долгого забытья, я поднял глаза и увидел Джезуса. Он сидел передо мной на корточках и охранял меня.

Глава 31

Утром я пошел в супермаркет, купил галлон водки и столько же грейпфрутового лимонада. Когда Джезус ушел в школу, я начал пить. Я пил старательно, как будто работал.

Подносил стакан ко рту, отхлебывал, проглатывая, отпивал снова и ставил стакан на стол, не выпуская его из рук. После двадцати двойных глотков я наполнял стакан, и все начиналось сначала.

Во второй половине дня я заснул.

Джезус вернулся около 15:30, громко хлопнул дверью и побежал в свою комнату, на ходу разбрасывая книги и одежду. Когда он вернулся, я схватил его за плечо и оторвал от земли:

– Какого черта ты устраиваешь здесь свинарник, мальчишка?

После этого он старался не показываться мне на глаза.

Мне было стыдно перед ним, но, вспоминая об этом, я пил еще больше.

В четыре зазвонил телефон. Джезус вбежал в комнату и озабоченно уставился на аппарат. А я продолжал пить. Двойной глоток, звонок, двойной глоток, звонок. Наконец телефон замолчал, но водка еще не кончилась.

На ужин Джезус подогрел две консервные банки со спагетти. Я сел за стол, но меня замутило от запаха пищи. Я отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула.

Напевая какую-то дурацкую песенку, я поднял глаза и внезапно увидел Мауса, невесть откуда появившегося на нашей кухне.

– Привет, Изи, – сказал он.

Джезус вскочил и бросился в объятия этого сумасшедшего убийцы.

– Маус, – пробормотал я.

Он еще не двоился, но как бы слегка вибрировал. Наши голоса отдавались эхом в моих ушах.

– Сядь-ка прямо, парень, а то умрешь, как Блэкфут Уайти. Он пьянствовал, откинувшись на стуле, но в один прекрасный день слишком сильно отклонился назад и сломал себе шею.

– Она бросила меня.

– Знаю.

– Откуда?

Маус очень редко бывал серьезным. Пожалуй, лишь в тех случаях, когда готовился к преступлению. Поэтому его серьезность так удивила меня, что я почти забыл о своем горе.

– Это Дюпре, – сказал он.

Мои веки затрепетали. И сердце тоже. Я попытался представить себе ее в объятиях этого великана. Представить себе, что она не со мной.

– Он увивался возле нее в больнице. Ты же помнишь, Дюпре всегда плохо отзывался о Калифорнии.

– Откуда ты все узнал?

– От Софи. Она возмущена, что ее брат вытворил такое со своим другом. Она мне все рассказала, чтобы я передал тебе.

До этой минуты Регина еще была со мной. Я все еще любил ее и мечтал, что она вернется. Я надеялся уговорить ее вернуться ко мне. Но как только я представил себе Регину в объятиях Дюпре Бушара, все кончилось. Наше общее прошлое перестало существовать. Меня мутило от одной мысли о ней.

Джезус обвил мою шею тонкими мальчишескими руками и прижался к моей щеке.

– Я налью себе, не возражаешь, Изи? – спросил Маус, не дожидаясь ответа, наполнил стакан.

Я кивнул.

Жена бросила меня, сбежав с моим другом и забрав с собой моего ребенка. Все это напоминало глупую попсовую песенку, которую без конца передавали по радио.

Ту ночь я помню смутно. Маус повел меня на улицу, чтобы показать свой канареечный «тандерберд». Эта машина стала легендой со дня ее появления на рынке в 1957 году.

Маус сказал, что взял деньги у ростовщика; ему так хотелось купить эту машину, что он не мог ждать, пока выдадут награду.

Я помню женскую грудь, выпиравшую из блузки, и дурноту от этого зрелища.

Помню, я танцевал под громкую музыку с таким увлечением, что одежда насквозь промокла от пота.

Помню мужчину со слезами на глазах и кухонным ножом в руке. Он направлялся ко мне.