Куда мы денем тело? - Кен Джаворовски

class="p1">– Могу убрать в подвале, – сказал я, – спать там и никому не мешать. Если хочешь, могу нянчить малыша Джимми. Запросто. Еще и деньги сэкономишь.

– Ты хочешь жить со мной в моем доме, – сказал Грег. Это не был вопрос. Но я все равно ответил.

– Хочу.

– И хочешь заботиться о моем пятилетнем сыне.

– Хочу.

– Рид. Ты понимаешь, что несколько дней назад ты убил нашу мать?

Я промолчал.

Лиз

Я прекрасно понимала, где нахожусь: сидела на высоком табурете в тусклом углу бара «Макси». Заранее отодвинула липкий от пива стол, чтобы освободить место для выступления перед скромной аудиторией – одиннадцать человек, включая бармена. Но песня, которую я только что исполнила, была новой, я корпела над ней несколько месяцев, и получилась настоящая конфетка; даже будь я хедлайнером аншлагового шоу в «Голливудской чаше», результат вряд ли был бы более волшебным. Моя гитара затихла на последней ноте, и я словила полнейший кайф, как бывает, когда знаешь: все было сделано идеально.

Слушатели зааплодировали.

– Спасибо. Очень приятно, – сказала я, и это была чистая правда. Я сделала паузу, абсолютно собой довольная. Господи, ведь такие мгновения – большая редкость. Весь мой цинизм словно растаял. Я тепло улыбнулась аудитории.

– Я написала эту песню, когда…

– Эй! Послушай! – выкрикнул кто-то от стойки. Женщина с жидкими патлами – она распахнула дверь и ввалилась внутрь, когда я допевала предыдущую песню. Тогда я не стала обращать на нее внимания. Но сейчас она завизжала на восемьдесят децибелов, это чересчур для этого крошечного заведения – в «Макси» от одного посетителя до другого не больше пяти шагов, – так еще и замахала рукой. Я вздохнула. Подняла подбородок, как бы в знак приветствия.

– Хочу заказать песню! – выдавила из себя она.

Я окинула ее ровным взглядом, который приберегаю для пьяниц и хулиганов.

– Может, чуть позже, – сказала я. – Сейчас я играю свою музыку и…

– Тоже мне Бон Джови! – проскрипела она и огляделась вокруг, рассчитывая на смех, будто была главной фигурой на этой скромной вечеринке. Ухмылка обнаружила отсутствие двух зубов.

– Извините, – сказала я. – Не получится. Но, надеюсь, вам понравится следующая песня.

– Погоди, погоди! – закричала она. – Спой… как она называется?

– Итак…

– «Детка, мы победили!» Вспомнила! Давай, спой ее!

Я закатила глаза чуть не до затылка. Эта дешевая поп-кантри-баллада в последнее время звучала изо всех утюгов. Мелодия пошлая, как прогорклый плавленый сырок, рифмы типа «любовь-вновь», гитара вибрирует, якобы будя в душе сентиментальные струны. Сплошные клише, искренности ни на грош, так еще и восклицательный знак в названии – фу!

– Итак, – повторила я, стиснув зубы. Хотелось огрызнуться, но в баре были и дружелюбные лица. – Это тоже новая песня. Называется «Два путешествия». Надеюсь, вам понравится.

Мисс Патлатая что-то пробурчала, и я уже собралась взять первый аккорд, как она открыла рот. Но вместо оскорблений оттуда выплеснулась кварта алкоголя вместе с разогретым ужином из супермаркета. Она снова рыгнула, и вторая обильная порция рвоты выплеснулась на пол. Запах мгновенно разнесся по всему залу.

– Блин! – рявкнул бармен Крейг. – На этом все! Закрываемся!

Моя скудная публика поднялась с мест и разбежалась, а за ними и мисс Патлатая, вытирая губы барной салфеткой, в которую кто-то уже чихнул. Когда дверь закрылась, остались только мы с Крейгом.

Отвратный запах – и тишина.

Наконец, я сказала:

– Ну, что ж. В остальном вроде бы я отработала неплохо.

Крейг не ответил. Только посмотрел вниз, словно размышляя, не оставить ли блевотину на полу и убрать ее завтра. Судя по запаху, обычно стоявшему в заведении, он предпочитал не спешить.

– Да, Лиз, вполне, – согласился он и полез в карман. Протянул мне две двадцатки. – Но, понимаешь, народ на тебя не идет.

– Завтра будет лучше, – заверила я.

– Я как раз хотел сказать. Давай сделаем перерывчик, ладно?

* * *

По дороге домой я открыла окна и кляла все на свете. Из-за таких кретинок, как мисс Патлатая, мне не везет, особенно в последнее время. Но я знала: сказать, что все перевернулось за один вечер, будет неправдой. Я шла к этому двенадцать лет.

В восемнадцать передо мной встал выбор: пойти в колледж или попытать счастья в музыкальном бизнесе. «Верь в себя!» – утверждал каждый слащавый мотивчик. И я переехала в Филадельфию, стала играть для угрюмых алкашей в тоскливых барах, а потом возвращалась домой в промозглую подвальную комнату и смотрела, как по потрескавшемуся и влажному потолку ползают чешуйницы.

В двадцать два года подруга за выпивкой предложила мне работу в ее технологическом стартапе. Соглашусь – времени на музыку не будет. «Будь верен себе!» – уверяли голливудские фильмы. Я отказалась от этого предложения и за свой счет отправилась в двухмесячное турне по Югу и Среднему Западу в надежде, что меня заметят. Но меня ждали только мизерные аудитории в третьесортных забегаловках, и в Филадельфию я вернулась совершенно измочаленной. Год спустя я прочитала в газете, что та самая технологическая компания раздала опционы на акции всем своим сотрудникам и превратила их в миллионеров, включая уборщика.

В двадцать семь лет я приплелась в родной Локсбург, штат Пенсильвания, практически без гроша в кармане, и узнала, что старая карга, которая подкатывалась к моему овдовевшему отцу, склонила его к женитьбе и, едва у него появились признаки болезни Паркинсона, не долго думая отправила его в дом престарелых в Хиллвью. Вскоре она прибрала к рукам все, что когда-то было его и моим. «Никогда не сдавайся!» – писали жизнерадостные романисты, и я не позволила себе долго грустить. Я продолжала идти навстречу мечте и играла почти на всех сценах в радиусе двадцати пяти миль, часто бесплатно, а если учесть бензин и мое время, это значит, что я еще приплачивала за то, чтобы петь для зажравшихся болванов, ливших пиво на пол и оравших посреди песни, которую я целый год сочиняла, впевала и вкладывала в нее всю душу. В промежутках между выступлениями и работой я рассылала свои демозаписи и писала продюсерам, но – в тех редких случаях, когда кто-то до меня снисходил, – они отвечали: «Спасибо, но нет, желаем удачи».

Я вспоминала обо всем этом, пока ехала к обшитому вагонкой домику, который сняла после возвращения в Локсбург: двухкомнатная развалюха на городских задворках. Добравшись до места, посидела в машине на подъездной дорожке перед домом. Разочарований и так хватало, а тут еще облом у «Макси»; значит, дохода никакого, а ведь я по уши в долгах. В прошлом году сломался мой видавший виды пятнадцатилетний «шевроле», и я оказалась перед выбором: заплатить 1900 долларов за восстановление