Кабул – Кавказ - Виталий Леонидович Волков

времена. Память на удивление была к нему благосклонна. Ему нравилось рассказывать о физике, о космологии этим людям, не помнящим уже натуральный ряд, но каким-то заложенным в генах способом они вкладывали новые и новые сферы мироздания в уже готовые ячейки души и мозга. Евреев учить оказалось куда интереснее, чем темных пуштунов, чем арабов из Туниса и Судана в лагерях Джудды по настоянию Назари.

Однажды Моисея и Профессора остановил у метро «Спортивная» милицейский патруль.

– Ну, бомжи, документы, паспорта и все такое, – обозначил один из стражей порядка. Моисей уже собрался доставать паспорт и прописку, но Профессор, не любивший этих неприятных процедур с милицией, извлек из сумки книги и протянул сержанту. Тот долго рассматривал корешки, а потом спросил:

– Ну что, отцы, есть ли жизнь на Марсе?

Подмигнул лукаво и отпустил восвояси – что же с вас взять, твари вы небесные…

У Мухаммеда даже появилась на Поклонной знакомая женщина, Рита. Она много говорила о высоком и спрашивала о Моисее.

– Удивительный человек. Где вы познакомились с этим стариком? Какие у него жгучие глаза. И это молчание! Такое необычное лицо! Кажется, что он вот-вот собирается заглянуть за небеса… И у вас, Израиль, выражение особенное, интеллигентное. Потом она спросила, есть ли у него жена. Жены у Профессора давно не было, но он, скрепя сердце, солгал. Рита была чрезмерна, но все равно ему понравилась. Об отъезде в Германию он ей не говорил. «Мы с ним скоро заглянем за небеса», – только заметил он загадочно. Она страдала и даже делилась с Моисеем:

– Я чувствую, как он одинок. Женщины это особенно чувствуют. Разве Бог запрещает счастье?

– Я не знаю этого, – честно ответил Пустынник.

Съездил все же на Поклонную гору и Черный Саат, но его там приняли сдержанно.

– Вы познали на себе силу Торы? – спросил у него при первой же встрече Симха, подозрительно всмотревшись в глаза. Моисей представил Саата как родственника, ближе стоящего к делам мирским. Но Симхе и не надо было этих слов, он читал это на лице пришедшего к нему человека.

– Нет, не познал. Еще, – отвечал Саат, пронзив тщедушного еврея кинжалом взгляда.

– Тогда вы должны больше молиться, – сказал Симха, не отворотив своего испытующего ока. После этого Саат не стремился в синагогу.

– Хватит двух делегатов к самому шайтану, – говорил он Карату, просматривая вечерние новости или гуляя по городу, меж зубов-домов, проросших рядами в этой гигантской акульей пасти.

По утрам он корпел над самоучителем немецкого языка и заставлял трудиться и Карата. У того дела шли неважно, он никак не мог уйти дальше местоимений, хоть и сумел осилить алфавит. Моисея и Мухаммеда в благодарность один из «поклонских» евреев обучал «идышь», уверяя, что это тот же немецкий, только веселее и ближе к душе.

– Верно, верно, пусть готовят душу, а я послежу за телом, – соглашался с Саатом тельник, помимо мороженого крепко «подсевший» на напиток с чудным названием «пиво».

Карат был не прост, как истинный селянин, он подвел под новое увлечение целую мировоззренческую базу – он слышал, что в Германии именно пиво заменяет и веру, и любовь. Об этом рассказывал Обгорелый Юсуф, вернувшийся из Косово и встречавший там немцев. Словам Юсуфа хотелось верить: если уж так весело струится эта золотая моча Аллаха в Москве, как же это все должно журчать в благополучном немецком краю! Карата не останавливали в его пристрастиях ни рано наступившие холода, ни промозглые диковинные дожди со снегом, он с легкостью мешал «Невское» с «Хайнекеном» и полировал сливочным мороженым безо всякого вреда для своего могучего организма. Могло создаться впечатление, что афганец собрался жить вечно. Казалось, и Карат в его детской беспечности, и Черный Саат, погруженный в изучение языка и газет, и Керим-Пустынник, истово посещающий синагогу, и Мухаммед-Профессор, вновь охваченный интересом к устройству мироздания, забыли, для какой цели они прибыли в Москву. Но, когда к Новому году в почтовом конверте пришла весть, что Моисей Шток может навсегда отбывать в Германию, они вздохнули с облегчением – первая часть большой операции, кажется, завершалась успешно. Пришло время разбрасывать камни – так говорили мудрецы. Мудрость древности едина – в этой уверенности укрепился Моисей-Пустынник, с ней и приступил к недолгим сборам. На Поклонной он больше не появлялся. Только Мухаммеду-Профессору все-таки жаль было покидать столицу неверных, этот третий безбожный океан, в котором ему чудесным образом дано было подержать в руках другой конец спирали, раскрученной войной двадцать лет назад, и обрести свой недолгий мир.

«Огонек»

Двадцать восьмого декабря маленькое кафе-стекляшка неподалеку от Трех вокзалов было закрыто на спецобслуживание. Хозяин, веселый здоровячок из бывших погранцов, томился в нетерпении, он желал лично встретить гостей. Но те задерживались.

На кладбище, поутру, Миронов не поехал: отмечать начали с позавчерашнего вечера, с Настей, и добраться до могил не хватило сил. А если по большому счету, то мертвые – мертвым, живые – живым. Правильно, Настя?

– Верно, Андрей Андреич.

– Правильно, потому что верно. Значит, принимаем маленькую.

Настя от приемов утомилась, даже с лица спала – к Миронову в эти дни гость пошел косяком. Последним, уже двадцать восьмого, появился Балашов. Его «чеченец» намеревался взять с собой на встречу ветеранов.

– Сперва на Смотровую поедем, там все собираются, и наши, и «Альфа». А затем в ресторан. Яков говорил, мы сперва сепаратно. Ну а там уж как пойдет. Народ наш подготовленный, но увлекающийся. Сам уже понимаешь, наблюдал в деле.

Настя ревновала – отчего Миронов берет Игоря и отказывает ей? Ей что, не интересно?

– Вот так с вами. Выручаешь вас, печень подставляешь отважно под прямые удары, а как в ресторан – так сиди на печи, готовь куличи. Может быть, я тоже книгу писать замыслила!

– Всяк сверчок знай свой шесток. У тебя обстоятельства места и времени не совпали. Пока ты понимать выучишься, мы уже в архив истории перейдем. У тебя другая перспектива, так что ты мне это, не расслабляйся. Береги силы, готовься, до тебя еще дойдет дело.

– Да, у вас сбережешь. Вы там хоть сами половиньте, что ли. А вам, Игорь, я вообще сочувствую. При всей хваленой резистентности. Хоть бы в санитарки меня взяли…

– У нас своя санитария, – отрезал Миронов тоном, дальнейших возражений даже от Насти не принимающим.

– Знаю я вашу санитарию! – хмыкнула все же девица, но смирилась.

На Ленинские горы их вез мироновский сосед, рассудительный усатый дядька, с которым Андреич время от времени перекидывался отдельными фразами. Из их разговора можно