Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Я пришла бы все равно. Без разницы, что за номер. Я ведь не просто так здесь.

– Ты так говоришь, будто есть какая-то разница.

– Да, считай, есть.

– И какая же.

– Не отвечу, пока не скажешь, что там, снаружи. Выкладывай, что ты там видишь.

– Я ведь уже сказал.

– Сказал, да недоговариваешь. Ты как будто что-то знаешь, чего не знаю я.

– Я знаю много такого, чего ты, сдается мне, не знаешь. Конкретизируй.

– Какой же ты грубый, а. В курсе? Холодный, как льдина, и абсолютно бестактный.

– Ты что, плачешь. Почему. Тебе грустно.

– Мне не грустно. Я плачу не потому, что мне грустно. Вовсе не из-за этого, слышишь?

– Почему тебе не грустно.

– Мне следует грустить?

– Всем бывает грустно. Иногда.

– Тебе, что ли, сейчас грустно?

– Я не знаю. Я что-то чувствую. Возникает ощущение, порой неприятное… и какое-то уж очень далекое. Как послевкусие… или воспоминание. Но оно точно есть, оно со мной, считай, всегда. И иногда мне хочется заплакать, но это чувство слишком далекое и расплывчатое, чтобы я мог его уловить, поэтому я не могу плакать. Все, что мне остается, – смотреть, следить.

– И на что ты смотришь?

– На то, как падает снег.

– Боже. Господь всемогущий. Как думаешь, что с нами произошло?

– В каком смысле «с нами». С цивилизацией, с биологическим видом, ты о ком сейчас.

– О нас. О тебе и обо мне. Вот кого я имею в виду.

– Ну, мы все еще можем говорить. Мы пока еще существуем.

– Да уж оно понятно! Послушай, почему ты там, а я здесь? Я в постели, а ты стоишь у окна и не говоришь мне, что там, снаружи. Скажи правду, что ты видишь?

– Уже сказал. Ты уже знаешь, что я вижу.

– Это все потому, что я не бросила мужа ради тебя? В этом все дело?

– Нет.

– Что «нет»?

– Нет, не в этом. Ты могла бы бросить его или не бросать – это ничего бы не изменило. Время шагает вперед, ни на кого не оглядываясь. Мы ему не нужны. Ему все равно, какие шаги мы предпримем, а какие – нет.

– Мне плевать на время. А на тебя – пока еще нет.

– Вселенная продолжает раскручиваться сама по себе, независимо от наших решений. Ты с течением времени становишься только меньше, пока не превратишься в ничто. Если смотреть на ситуацию в масштабе Вселенной, то с таким же успехом ты могла бы уже стать ничем.

– А если смотреть на ситуацию в масштабе тебя?

– Думаю, не стоит и пытаться. Какая разница. Моя точка зрения так же неуместна, как и все остальные.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что там, снаружи.

– Тебе не обязательно продолжать спрашивать меня об этом. Можешь подойти ко мне и посмотреть сама.

– Я не хочу. Мне страшно.

– Чего ты боишься.

– Того, что могу там увидеть.

– Незнание – или, в данном случае, не-видение – не освобождает от ответственности. Оно – уже там, и тебе на это никак не повлиять.

– А ты уверен в этом? Вот на все сто процентов уверен?

– Я ни в чем не уверен. Я ни о чем не могу заявлять со стопроцентной уверенностью.

– Вот прямо-таки ни о чем? Совсем?

– Да. Совсем.

– Ты самый вредный человек, которого я когда-либо знала. Ты говоришь самые обидные вещи, а то, о чем умалчиваешь… об этом еще больнее думать!

– Любая боль относительна. Боль – это то, во что ты ее превратишь, какой вывод сделаешь.

– Просто скажи уже, что там, снаружи!

– Не надо кричать.

– Прошу! Прошу тебя! Умоляю.

– Я ведь уже сказал. Снег идет.

– Ты лжешь. Ты лжешь мне. Я тебе не верю.

– Если не веришь – подойди и взгляни сама.

– И что я увижу?

– Сама поймешь.

– Что происходит снаружи?

– Подойди и узри.

Геенна

Мокрый снег перестал идти, но весь этот холод – что-то немыслимое. Он придает мертвенное постоянство неподвижной, тяжелой темноте. Я стою, дрожа, на скользком ото льда тротуаре и смотрю на заснеженные буквы на Голливудских холмах. Параллельно пытаюсь вспомнить, когда же я в последний раз видел рассвет. Силюсь воскресить в уме, каково это – ощущать солнечный свет у себя на лице.

Я пытаюсь вспомнить, каково это – быть в тепле.

Порыв ледяного ветра пронзает ночь. Он жалит мою кожу, будто химический реагент.

У заброшенного многоквартирного дома, в который я забредаю, с козырька над проемом сорванной подъездной двери свисают сосульки длиной в добрый фут. Я подныриваю под них – и размышляю, каково будет отломить одну такую штуковину и вонзить себе в грудь. Вот бы как-то заранее узнать, много ли боли я испытаю – или мое тело воспримет удар с простым и отчаянным облегчением, признав безоговорочно, что пора мне уже на покой.

Я забредаю в первую квартиру слева. Планировка и обстановка обескураживающе схожи с таковыми в моем прежнем логове, разве что есть что-то неправильное в здешних углах – все они куда-то не туда клонятся. Повсюду здесь – зеркала, и все обращены ко мне. Искаженные вариации моего отражения наблюдают за мной из-за стеклянных барьеров, и все они так или иначе больны – истощенные, прокаженные, пораженные старыми язвами. На стенах будто бы запеклись какие-то блестки – они буквально разбрызганы по потолку и поверхностям всех тех зеркал. Пол ими просто-напросто усыпан, и они липнут к подошвам моих ботинок.

На кофейном столике, инкрустированном этими же блестками, лежит конверт. Печатными буквами – да такими, что настоящий почерк писавшего по ним просто-напросто не сличить – на нем выведено мое имя. Я беру его, стряхивая блестки на пол, и достаю подозрительного вида открытку с тощим мультяшным львом. Из его воспаленных глаз текут горькие слезы, да и грива страдальца – вся мокрая и перепутанная. «С наружности ты ничего такой будешь…» – вот что написано в пузыре над головой льва залихватским комиксным шрифтом. Зная, что какое-нибудь остроумное продолжение надо искать внутри, я гляжу в разворот – но все, что там было написано изначально, кто-то наглухо заштриховал черным маркером. А поверх этой черноты чем-то вроде белой корректирующей ручки вкривь-вкось выведено: «…но внутри ты пуст и совсем прогнил».

Знакомый такой почерк, почти как мой.

В нижнем углу разворота – желтая наклейка со смайликом.

Положив открытку обратно в конверт, я складываю его пополам и засовываю во внутренний карман пиджака. Все мои дальнейшие размышления пресекает тихий, гнусный смех. Кажется, это мои