Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Что ж, по крайней мере, ты сделал правильный выбор.

– Ощущения не из приятных. Такое чувство, будто вот-вот наступит конец света.

«Или уже наступил», чуть не добавил я.

Саммер закатывает глаза. Она подносит бокал с мартини к губам, делает паузу, а затем ставит его обратно на стойку, не сделав ни глотка. Ее холодный взгляд останавливается на мне.

– Ты всегда так говоришь. На самом деле это у тебя уже в привычку вошло.

– Я в курсе. Но на этот раз все по-другому. Хуже. Теперь все намного хуже.

– Это я тоже от тебя уже не первый раз слышу.

– Вот как? – спрашиваю я излишне саркастично, с незапланированной желчностью.

– Она никуда не годится, – говорит Саммер. – И ты ведь сам это знаешь, разве нет? Она – та еще кошмарная штучка. Подлая манипуляторша. Сколько вы с ней знакомы, столько она и забавляется с тобой. Это для нее тоже сродни привычке. Гореть ей в аду только за то, что твое сердце она использует как промокашку.

– Хочется верить, что у меня нет никакого сердца.

– Да, я знаю, что ты себя в этом активно убеждаешь. Но скажи-ка мне, что же ты сейчас чувствуешь? Это так у тебя дырка на месте сердца саднит или животик пучит? Бога ради…

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь сменить тему. – Ты же не для того пришла, чтобы на концерт Каллиопы успеть?

– Еще чего. На пятидесятом этаже проходит писательская конференция. Я не смогла бы пробыть там дольше часа – вокруг бегало так много твоих двойников. Одетых во все черное, в очках-хамелеонах. У пары-тройки даже ковбойские сапоги оказались – ну точь-в-точь как твои.

Я издаю невеселый смешок и поднимаю свой бокал.

– Жалкие пародисты! Думаю, мне этот факт должен льстить.

– Нет. Едва ли.

– Я бы хотел, чтобы ты всегда была рядом и говорила мне, что я должен чувствовать.

– Может, и буду.

Я делаю еще один глоток своего напитка, хотя мне его больше не хочется, и бросаю взгляд на танцпол. Несколько пар в тени покачиваются под замедленный поп-ремикс на песню группы Throbbing Gristle. Кружащиеся разноцветные огни подсвечивают их лица, и в этом сиянии они напоминают зомби – мертвые рыбьи глаза, отвисшие рты.

– Где все пошло не так? – слышу я свой шепот.

– Где что пошло не так? – спрашивает Саммер, глядя на меня вроде как с беспокойством.

– Я не знаю. Все это.

Она ничего не говорит, и в некотором смысле я благодарен ей за это. Я допиваю свой напиток и встаю.

– Пора идти, – говорю я ей. – Если что – я на связи. Только подергай за веревочку.

Когда я ухожу, она кричит мне вслед, что я чересчур исхудал. Я притворяюсь, что уже не слышу ее. По пути к лифту я захожу в туалет и становлюсь перед зеркалом. Я снимаю очки и смотрю на свое невзрачное отражение, силясь узнать человека, глядящего на меня. Возникает смутное желание примирить его с тем человеком, которым я когда-то был. Человеком, которым я был, когда приехал сюда почти пять лет назад, в этот город на краю света. Даже не пять лет, а, кажется, целую вечность назад. В моих глазах мелькает отдаленный отблеск чего-то напрочь утерянного – но мне невдомек, что это такое и как это снова отыскать. Я просто не обладаю, как бы это правильнее сказать, достаточной информацией.

Вцепившись в край раковины, пристально вглядываясь в незнакомца в зеркале, я пытаюсь заставить себя заплакать. Я хочу чувствовать слезы на своем лице. Я хочу знать, что я все еще реален, что за душой у меня что-то еще осталось. Думая о синефилах в лифте и их игрушках, я задаюсь вопросом: насколько я сам отличаюсь от них? Интересно, не превратился ли я где-то на своем пути в пустую, бездушную пластмассу.

Возвращаюсь в лифт, и двери снова открываются на сорок четвертом этаже. Я выхожу и прохаживаюсь по длинному коридору, который ведет в большую аудиторию, битком набитую кричащими людьми. Все они одеты в футболки с гневными лозунгами. Многие несут плакаты с призывом к пикету. Все стоят лицом к сцене с большим подиумом в центре, но на нем никого нет. Я зацепляю локтем стоящего неподалеку парня в фиолетовой бейсболке, надетой задом наперед, и коричневой рубашке, исписанной ругательствами при помощи простого маркера. Он поворачивается и смотрит на меня с таким же ошеломленным, пустым выражением, какое было у девушки, которой я пытался подарить цветы.

– Что? – рявкает он, перекрывая шум орущих голосов. У него лицо цвета замороженной домашней птицы. – Чего тебе, приятель?

– Что происходит? – спрашиваю я его. – Из-за чего все сегодня такие… злые?

Он, кажется, сбит с толку моим вопросом.

– Мы не знаем, – говорит он. – Они нам пока не сказали.

– «Они»? Кто вам пока не сказал?..

Беспомощно указывая на пустую сцену, пикетчик говорит:

– Ну, сам знаешь… те, кто за занавесом.

В нескольких футах от него беременная женщина начинает избивать худенькую девочку-подростка своим плакатом. Девочка немедленно падает, но беременная женщина продолжает колошматить ее. Я отступаю на шаг назад, когда лужица крови, расползающаяся вокруг головы жертвы, достигает мысков моих ботинок. Бескрайняя пустота в глазах беременной женщины поражает. В сочетании с ее бесконтрольной жестокостью она смотрится почти что красиво.

Я проталкиваюсь сквозь толпу и каким-то образом оказываюсь за кулисами, за занавесом, но там никого нет. Там – просто штабеля картонных коробок и бесконечные ярды размотанной предупредительной ленты, и больше ничего. Я опускаюсь на одно колено и беру в руку отрезок ограничителя. На ощупь он скользкий и эластичный.

Скорчившись там, в темноте, я испытываю внезапный прилив стыда. Я представляю, как Каллиопа стоит надо мной и ухмыляется. «Что ты здесь забыл? – спросила бы она, и ее елейный голос, конечно же, так и сочился бы ядом. – Как ты думаешь, что ты здесь найдешь?»

«Ничего, – отвечаю я пустоте, – ничего».

И я решаю не выходить из лифта.

Маленькая девочка лет шести-семи заходит на двадцать седьмом этаже. Она одна, на ней слишком много косметики. Ее лицо мокрое от слез, весь лишний грим растекся. Когда двери закрываются, она поднимает на меня глаза и говорит:

– Амелии Эрхарт не существовало.

– Ого, – только и могу ответить я.

– Ты, наверное, думаешь, что я вру, потому что тебе, мать твою, промыли мозги! – кричит она мне.

Двери снова открываются на восемнадцатом этаже. Два парня в костюмах биологической защиты стоят в темном и пустом ресторанном дворике, где все укрыто прозрачным