Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

с сильными пальцами, на одном из которых плотно сидел перстень, были сложены на животе, на простой белой блузке блестела золотая звезда Героя Социалистического Труда.

– Она была врачом, – продолжала Машенька, – и во время войны возглавила находившийся в Усадьбе военный госпиталь. Дедушка тогда только родился и первые годы жизни провел здесь, в войну рос тут среди раненых, под обстрелами, представляете? Потом спустя много лет стал ученым и вернулся сюда уже директором. А вот еще, посмотрите!..

Машенька подбежала к высокому портрету в черной раме и артистично взмахнула рукой:

– Никого не напоминает?!

У молодой женщины на портрете волосы были уложены волнистыми локонами, глаза густо накрашены, рот ярко обведен красной помадой по моде 20-х годов прошлого века, а лицу придано немного томное выражение, как у звезды немого кино, но все это как будто не уменьшало, а только усиливало сходство: с картины словно смотрела сама Машенька, только, пожалуй, лет на десять постарше.

– Невероятно! – признал я. – Вот так начнешь изучать фамильные портреты и уверуешь в переселение душ.

Машенька состроила гримаску, еще больше став похожей на женщину с картины, и весело рассмеялась.

– Да, все удивляются! Это моя прапрабабушка Мария Эрастовна, меня назвали в ее честь. Она спасла Усадьбу: после революции это место хотели ревизировать…

– Реквизировать, – подсказал я.

– Да? Ну, в общем, отобрать, но прапрабабушка открыла тут, кажется, больницу для бедняков или приют, и так сохранила Усадьбу для семьи. Пойдемте теперь гулять? Я покажу вам старый парк!

Честно сказать, к прогулкам я был вовсе не расположен. Вот уже третий день меня лихорадило: рана в плече становилась все хуже – похоже, что старый сабельный клинок занес инфекцию. Дуняша хмурилась всякий раз, когда меняла повязки, пропитанные кровью и гноем; боль сделалась постоянной и такой сильной, что я не мог уснуть без нефопама, но в последние пару ночей не помогало и это.

– Ну пожалуйста! Я ведь приехала всего на один день, только ради наших уроков, а вечером уже нужно возвращаться обратно!

Машенька в самом деле появилась в Усадьбе Сфинкса лишь утром первого дня октября, в воскресенье; обыкновенно юная баронесса навещала отца вечером пятницы или в утро субботы, когда воспитанниц Пансиона отпускали на выходные домой, но если в прошлый раз она вызвала изрядный переполох тем, что приехала раньше, чем ее ожидали, то нынче, наоборот, задержалась. Суетливых метаний во время церемонии встречи сегодня было поменьше, но ритуал повторился, с тем лишь различием, что Машенька, едва выскользнув из объятий Аристарха Леонидовича, бросилась ко мне, чтобы радостно рассказать, как начала читать Гесиода. Конечно, это было простенькой хитростью: едва мы начали наш урок, оказалось, что она прочла от силы несколько первых строк «Теогонии», после чего заскучала невыносимо и забросила книжку. Я ее за это не осуждал, тем более что рассказ о древнейших мифологических архетипах Машенька слушала с видимым интересом: особенно ее увлекли архаические териантропы, анималистические образы ранних богов и Артемида в облике хищной медведицы. Я и сам с удовольствием вспоминал свои студенческие тетради. Впрочем, после обеда продолжать наши экскурсы в мифологию она отказалась. Я, признаться, сначала воспринял это с некоторым облегчением, имея в намерениях попросить Дуняшу о перевязке, после чего со шприцом обезболивающего отправиться в свою комнату и попытаться уснуть, но у юной баронессы оказались другие планы.

– Сейчас моя очередь вам рассказывать!

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Машенька ненадолго убежала в свои апартаменты в Девичьей башне, а я поднялся в Библиотеку, успокоив себя тем, что ни позаниматься толком, ни поспать до отбоя все равно бы не удалось, ибо вечер обещал быть довольно шумным. Я понял это, когда повстречал на главной лестнице Петьку: он, тяжко сопя, с натугой карабкался на карачках вверх по ступеням, а на его спине, покачиваясь, верхом восседал тучный Лаврентий, периодически поддававший ему каблуком по бокам. Петька увидел меня, подмигнул и хрипло вскричал:

– Иго-го! Иго-го!

Видимо, сегодня Василию Ивановичу не везло в карты.

Академия Элиты, где будущие представители истинной аристократии взращивались в обстановке спартанской аскезы, предоставляла своим воспитанникам весьма ограниченный круг развлечений, особенно в вечерние часы досуга, и потому они придумывали их себе сами в меру собственной изобретательности. Самыми популярными были карты: обыкновенно в Верхней гостиной, где перед отбоем образовывалось нечто вроде дворянского собрания, играли в бостон или вист, причем не на деньги – для этих мальчиков они не имели никакой цены, к тому же в Усадьбе их все равно не получилось бы ни на что потратить, – а на интерес. Кукарекать под столом самостоятельно знатным господам не пристало, поэтому за проигрыш отдувались фирсы: катали на спине победителей по лестницам и коридорам, пели матерные частушки Обиде Григорьевне, воровали нижнее белье у Дуняши, скакали вокруг Усадьбы верхом на метле и прочее в том же роде. Если надоедала карточная игра, то была и другая, придуманная Никитой, который от скуки и забавы ради, подражая известному персонажу русской классики, иногда кричал во все горло: «Захар! Захаааааар!», чтобы тот прибегал, пыхтя и краснея, – и так по нескольку раз кряду. Однажды вечером, сидя в Библиотеке, я услышал, как сразу несколько голосов в Верхней гостиной заполошно выкрикивают имена своих фирсов: «Захар! Петькаааа! Праааах! Резедаааа! Захаааааар!» Я был уверен, что случилась беда, мигом пронесся через залы, коридоры и холл и влетел в гостиную как раз в тот момент, когда через распахнувшуюся дверь, ведущую к казарме, разом ввалились Прах, Петька и Резеда, толкаясь и падая друг на друга. Оказалось, что игра заключалась в ставках на то, чей фирс прибежит на зов первым, причем чаще всего в проигравших оказывался все тот же злополучный Захар, или приходивший последним, или вовсе не откликавшийся сразу, а являвшийся спустя время, обычно весь в паутине и в каком-то песке, за что изрядно получал от Никиты. Единственными, кто был избавлен от этих забегов, кто не кукарекал и не катал никого на закорках, были Граф и Скип: первый по той причине, что Вольдемар не принимал участия в общем веселье, но затворничал в своем сумрачном подземелье, а второй оттого, что Филипп по личным соображениям никогда не играл на своего фирса в карты. Иногда в разогретом горящим камином и азартом игры воздухе Верхней гостиной явственно ощущались сладковатые алкогольные ноты, добавлявшие ощущения некоей расслабленности происходящему. Я как-то поделился этим наблюдением с Аристархом Леонидовичем в том смысле, что все это не слишком сочетается со строгой воспитательной концепцией Академии, но тот лишь загадочно улыбнулся и ответил,