Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

об стену, так просто, чтобы посмотреть, что с ними станет. Какие-то пытки придумывал, разные опыты: однажды налил большую банку водой доверху, засунул туда мышь, закрыл крышкой и стал смотреть, как она тонет. Из-за этого мы тогда подрались: я отобрала у него эту банку, разбила и, хотя ему уже было двенадцать, а мне только десять, схватила палку и надавала таких тумаков, что он убежал. Два раза Вольдемар чуть не спалил Усадьбу: однажды зачем-то поджег сухую траву на пустоши у Девичьей башни, но дядя Жора заметил, что огонь прямо уже на террасу ползет, и вовремя потушил, мы с Мартой ему помогали. А в другой раз устроил пожар в подвале, тогда всем пришлось выбегать из Усадьбы, даже пожарные машины приехали из Анненбаума. Никто так и не узнал, почему и как загорелось, но я была точно уверена, что это устроил мой брат. Потом уже в городе я его ловила на том, что он надевал мои платья… и не только платья – ужас! – Машенька прикрыла лицо ладошками. – Смотрел порно на моем ноутбуке: это выяснилось, когда я села уроки делать, а там во весь экран переливается, так сказать, всеми красками, баннер, а на нем такое!.. Вольдемар мне пригрозил, что, если я пожалуюсь папе, он скажет, что я сама это смотрю, и мне пришлось несколько недель пытаться разглядывать что-то на экране от этого баннера по бокам. А на нем еще и картинки ежедневно менялись!

Она смущенно рассмеялась.

– Не знаю, может быть, Вольдемар просто ревновал меня к дедушке. Мы были очень близки, он мне рассказывал о нашей семье, многому научил… На мой двенадцатый день рождения дедушка устроил совершенно фантастический праздник тут, в Усадьбе: я родилась 30 апреля, в это время года обычно еще довольно прохладно, но дедушка распорядился разжечь все камины, во дворе у нас были костры, много гостей, фейерверки! Он тогда подарил мне свой перстень – это реликвия нашей семьи, уникальная вещь, – как будто бы знал, что до следующего моего дня рождения не доживет. Дедушка умер здесь же, в Усадьбе, у себя в кабинете, где сейчас папины апартаменты, меньше, чем через два месяца после моего дня рождения. Это было ужасно, я плакала, кажется, весь оставшийся год…

Впереди показался широкий мост из толстых, потемневших от времени бревен и широких досок, перекинутый через невидимый в темноте, заболоченный черный ручей. Далеко впереди, где-то на границе бездонного мрака, чуть заметно светились красноватые огоньки северного КПП. Мы прошли еще немного вперед, а потом Машенька остановилась и показала направо: там из густой синевы ночных сумерек тянулись к небу черные силуэты, подобные заострившимся от ветров отвесным скалам.

– Это остатки старого парка Института генетики, – сказала Машенька. – Дедушка руководил работой по созданию новых видов растений, и в этом парке высаживали опытные образцы. Кстати, поэтому и вдоль аллеи деревья такие большие, они тоже результаты разных экспериментов. Жаль, что в темноте не дойти до парка, там еще пруд есть, очень живописный…

Мы повернули обратно. Я обошел Машеньку так, чтобы быть от нее по левую руку. Она обратила внимание на этот маневр, и мне пришлось объяснить, почему рядом с женщиной принято идти слева:

– Предполагается, что на левом боку у меня висит сабля, и она может цепляться за ваш кринолин.

– Сабель, пожалуй, уже было достаточно, – шутливо откликнулась она.

В небе над нами вспыхнули первые яркие звезды.

– Это Венера? – спросила Машенька.

– Нет, Юпитер, – ответил я.

– А он далеко?

Я рассказал про миллиарды километров космической пустоты, в которой по бесконечным орбитам движутся газовые гиганты, про ледяные кометы и астероиды и про маленький зонд, запущенный почти полвека назад, и за это время добравшийся до межзвездных пространств, используя в том числе приливное воздействие Юпитера.

– А что это такое?

– Он притягивает.

Потом Машенька стала рассказывать про Пансион благородных девиц, о том, что у нее там нет любимых учителей и подруг, что ей не слишком нравится там и теперь, а поначалу и вовсе приходилось довольно туго, потому что ее не принимали, подначивали, дразнили девственницей, так что приходилось оппонировать и кричать в ответ:

– Я не девственница! – и она в самом деле прокричала это так громко, что было слышно, наверное, и в старом парке, и на берегах живописных прудов.

У меня вдруг возникло странное ощущение, как будто что-то сейчас происходит, прямо в эту минуту, здесь, на темной аллее, но я не мог осознать это чувство отчетливо. Молчаливые древесные исполины дышали таинственной тьмой. В отсветах фонарей под ногами маслянисто блеснула черная лужа; я сделал шаг в сторону, подал Машеньке руку, и, когда она переступила лужу и мы пошли дальше, ее прохладные пальцы некоторое время еще оставались в моей ладони. Потом я их отпустил.

– Кстати о Пансионе! Все мои сокурсницы от вас решительно без ума! Вы знаете это?

Я ответил, что чрезвычайно польщен, но теряюсь в догадках, когда и как успел произвести столь головокружительное впечатление.

– Если мне не изменила память, я всего лишь дважды потанцевал с ее сиятельством Юлией Абамелик-Лазаревой.

– Ага, вот именно, дважды! А мне отказали! – взгляд Машеньки сверкнул, как серебро. – И как она вам?

– Очень милая.

– Я ей обязательно передам.

Вверху меж рядами чернеющих крон повисла Луна: она была почти полной и яркой, и почему-то сейчас напоминала соседа, некстати вышедшего на балкон, чтобы позубоскалить. Мы некоторое время шли молча, а потом Машенька спросила меня:

– Ваше сердце свободно?

– Оно пусто.

Она немного подумала.

– Вы добрый?

– Доброта часто является синонимом слабости, и добрым именуют того, у кого не хватает силы и дерзости быть злым.

– Значит, вы злой?

– Я бы сказал, что моя природа не соответствует общепринятым представлениям о добре.

– И все-таки?

Я вновь почувствовал, словно что-то происходит или произошло, яснее объяснить это ощущение не представлялось возможным. Я остановился, Машенька повернулась ко мне; она стояла совсем близко, так что я мог поднять руку и прикоснуться к ней.

– Чего вы хотите, Мария? – спросил я.

У нее на лице вдруг появилось растерянное, беспомощное выражение, глаза заблестели, а взгляд стал беззащитным и каким-то по-детски просящим. Это длилось несколько долгих мгновений, а потом она отвернулась и молча пошла вперед.

Почти до самой Усадьбы мы больше не проронили ни слова. Только у выхода из аллеи Машенька еще раз остановилась, взглянула в небо и произнесла:

– Приближается буря. Вы чувствуете? В воздухе.

Я покачал головой.

– Она придет с моря, – сказала Машенька, и я вновь поразился мгновенно свершающейся в