Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

день вернулась Машенька, ее встречали лишь я, Граф и четыре хмурых воспитанника. Сама она казалась в прекрасном расположении духа, игриво раскланялась с молодыми господами и нежно чмокнула меня в щеку. Отметины на шее исчезли; повязки на плече я не заметил, как позднее, той же ночью, не увидел и шрама. Кожа была нежной и чистой, как будто оттуда не вырвали на днях кусок плоти.

Впрочем, в хорошем настроении Машенька пребывала ровно до начала обеда, когда выяснилось, что состоять он будет из одной перемены, а именно тушеной говядины с гречневой кашей, в качестве разнообразия дополненной консервированными помидорами. Хотя количество едоков в Усадьбе в последнее время порядком уменьшилось, но и число обслуживающего их персонала сократилось критически, и Дуняша в первый же день сбилась с ног, в итоге приготовив одно блюдо и фирсам, и господам.

Пришлось объяснять Машеньке причины скудости обеденного меню.

– В каком это смысле папа их отпустил?! – ледяным тоном осведомилась она, поднялась из-за стола, швырнув на пол скомканную салфетку, и стремительно отправилась в покои Западной башни. Я, чувствуя на себе общие взгляды, на всякий случай поспешил следом и, стоя в Рыцарском зале, слышал, как Машенька кричит и распекает отца так, что я усомнился бы в том, что слышу ее голос и интонации, если ли бы не знал точно, что это она находится в кабинете. Это продолжалось несколько минут, пока наконец не хлопнула дверь – так, что задрожали портьеры, – и не появилась моя маленькая богиня, раскрасневшаяся от гнева. В тот же день она приказала Графу перенести резное кресло с двузубой короной из кабинета отца к себе в Девичью башню. Прах, Резеда и Скип больше часа, едва не надорвавшись, волокли тяжеленный громоздкий трон через всю Усадьбу по лестницам, коридорам и залам, а потом, сжав зубы и изо всех стараясь не материться, втащили его в Машенькин будуар и установили посередине спальни. Теперь она сидела только на нем, покидая иногда для того, чтобы снизойти к обществу в Обеденном зале или Верхней гостиной или же перейти в постель.

Граф, как мог, пытался выправить ситуацию: презрев сословную иерархию, предполагавшую, что фирсы – это слуги классом выше, чем прочие, он отрядил Праха и Скипа на кухню в помощь Дуняше, а Резеда взялся разобраться в работе электрощитовой и котельной. Увы, но в этом он не преуспел: если с электричеством все было проще и его просто перестали отключать на ночь вовсе, то газовое отопление толком отладить не удалось. Батареи в комнатах были едва теплыми, утренний душ превратился в закаливающие процедуры; с каждой ночью становилось все холоднее, пока однажды днем в Зеркальном зале я не заметил, что изо рта идет пар.

Дух запустения, проникнув исподволь, ныне воцарился в Усадьбе. Ледяные сквозняки колыхали в углах бутафорскую хэллоуинскую паутину, которую некому было снять. Дрожавшие в ней гигантские пауки из папье-маше казались живыми, так что даже я невольно ускорял шаг, проходя мимо. Дуняша перебралась на кухню и стелила себе на полу у горячей плиты. Воспитанники допоздна засиживались в Верхней гостиной, теперь уже не ради увеселительных предприятий, но чтобы согреться. Поддерживать огонь во всех каминах не было никакой возможности, и к полуночи холодная тьма затапливала Усадьбу, окружая раскаленные угли и языки пламени в очагах будто первобытная ночь.

– Я отпустил своих крестьян, – сказал однажды Филипп, когда мы сидели вечером у огня.

– Каких? – не сразу сообразил я.

– Ну, которые рыли траншею вдоль ограды. Послал Скипа за деньгами в город, потом поехали к ним, и я каждому выплатил по два миллиона, как обещал.

– Наверное, они были счастливы?

– О да, – подтвердил Филипп. – Настолько, что решили не прекращать работу. Сказали, что, если бесплатно столько копали, то теперь-то уж и подавно. Говорят, кредиты сейчас раздадим, женам с детьми подарки купим и заживем. Даже решили работать в две смены, днем и ночью, чтобы дело быстрее спорилось. Уже совсем рядом со старым кладбищем роют.

– Вы же сказали им, что денег больше не будет? И что они свободны?

– Да, но они не хотят быть свободными. Они хотят продолжать копать.

Мы проводили с Машенькой вместе все дни, вечера и ночи – порою почти без сна. В камине ее будуара жарко пылал огонь, ночь окутывала Девичью башню, как плащ-невидимка, и мы до утра занимались любовью, обсуждая в перерывах планы на будущее и разговаривали часами, прерываясь иногда для любви.

– Мы будем оставаться здесь, пока не решится ситуация с этой глупой папиной Академией, – говорила Машенька, приподнявшись на локте, а я смотрел в ее иссиня-серебристые, как звездные небо, глаза. – Когда все посторонние отсюда уедут, я отошлю папу в его городскую квартиру, а дальше нам предстоит решить, как поступить лучше: оставить тут, например, Архипа присматривать за Усадьбой и криптой, а самим перебраться в дедушкину квартиру на Мойке или все-таки жить тут… Что ты так на меня смотришь?!

И она смеялась серебряным смехом, от которого у меня внутри как будто бы таял воск.

– Хочешь, спою тебе?..

Эти несколько коротких ноябрьских дней и бесконечно длинных, непроницаемо черных ночей в холодной, окутанной мраком старой Усадьбе были счастливейшим временем моей жизни.

Да, время Усадьбы Сфинкса подходило к концу, и наше тоже близилось к завершению.

В обстановке упадка и хаоса кроме Графа хотя бы какую-то видимую стабильность поддерживала Вера, продолжавшая ежедневно вести свои лекции несмотря на то, что осталась единственным действующим преподавателем в Академии, ибо Аристарх Леонидович заперся в своей башне, а я был слишком занят в другой. Туманным утром после той страшной ночи, когда я застрелил Вольдемара, она постучалась ко мне в комнату. Я не спал, думал о Машеньке и в задумчивости листал книгу Компендиума, стараясь успокоить себя поиском числовых закономерностей.

– Решил подтянуть математику на досуге?

– Нет, это просто странная книга из семейной библиотеки фон Зильберов, которую некоторые почему-то считают очень важной.

Вера присела рядом, взяла Компендиум у меня из рук, закрыла и взглянула в глаза.

– Не терзайся. Ты знаешь, я эмоциональный инвалид и не очень-то умею поддерживать, но ты поступил так, как оказался вынужден.

Я был тогда искренне ей благодарен.

Кто мог знать, что именно ответственное отношение Веры к своим учебным занятиям сыграет роковую роль в судьбе Усадьбы Сфинкса.

* * *

В тот день мы собирались на утреннюю прогулку верхом. Легкий мороз посеребрил увянувшую пустошь, погасил последние огоньки листьев в прозрачном лесу, и нам хотелось успеть прокатиться засветло, пока будто поневоле проглянувший день