Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

неумолимой силой. Дверь продолжала приоткрываться миллиметр за миллиметром. Алина вцепилась в нее намертво, уперлась ногами, но тут в расширяющуюся щель между дверью и притолокой полилась густая, абсолютная чернота, еще более темная, чем мрак вокруг. Алина почувствовала, как эта чернота будто бы вливается внутрь черепа, как закрываются стремительно налившиеся тяжестью веки, как меркнет сознание; она из последних сил резко встряхнула головой, прогоняя сумрачный морок, – и проснулась, вздрогнув всем телом и задыхаясь.

Ночная синеватая темнота была прозрачна и недвижима. Алина с опаской протянула руку к выключателю, но лампа зажглась, словно бы успокаивая ее желтым уютным светом. Она села на кровати, все еще ощущая, как бешено колотится сердце. Цифры на экране смартфона показывали 03:03. Второй кошмар за последние несколько дней, опять затягивающий вглубь вязкой непроницаемой тьмы, пришедший сначала издалека, из обрывков воспоминаний и мыслей о смерти несчастной Александры Белопольской, а теперь нашедший путь к ее двери, к ней самой. Иррациональное ощущение надвигающейся беды было таким острым, что лечь обратно и попытаться снова уснуть представлялось решительно невозможным. Алина встала, включила верхний свет, проверила входную дверь – та была закрыта и на замок, и на нижнюю задвижку, – решила включить телевизор, это окно в иллюзорный, но успокаивающе предсказуемый мир, и долго не могла найти пульт. В конце концов он неожиданно отыскался на книжной полке, куда Алина никогда его не клала; черное зазеркалье ожило игрой разноцветных теней и призрачных звуков. На кухне под чайником буднично вспыхнул газ. За окном в темноте светились редкие тусклые точки, будто фонарики в руках невидимых театральных рабочих, явившихся сменить декорации к новой сцене завтрашнего спектакля: тот же город, те же и Белопольская, единство времени, места и действия.

Однако утром оказалось, что представление переносится: Катерина Ивановна позвонила сказать, что ей срочно понадобилось уехать на дачу.

– Из правления сообщили, что к нам в дом кто-то забрался, – на заднем плане шумел вокзал и безжизненный голос объявлял отправление электрички. – Охрана заметила, что стекло на веранде разбито, представляете? Придется ехать, наверное, на весь день. Давайте перенесем встречу на понедельник, с раннего утра, перед работой. Вам удобно?

Алина заверила, что вполне, и провела в необыкновенном спокойствии и ничегонеделании все воскресенье – один из тех редких, но восхитительных дней, вся прелесть которых в том, что они решительно ничем не запоминаются.

Утро понедельника выдалось тихим и ясным; время как будто застыло в золотистом янтаре восходящего солнца, а с ним и облака, и деревья, и город. Угловатые скулы урбанистического пейзажа порозовели нежным румянцем. Панельные пятиэтажки, тронутые розовато-оранжевым светом, на мгновение стали красивы, словно немолодая усталая женщина, вдруг вспомнившая свою юность и первую любовь. Алина заехала за Зоей, и они вместе отправились в кварталы старого юга, где располагалась резиденция Белопольских.

Район, в котором они жили, не относился к числу фешенебельных, и дом с первого взгляда казался вполне заурядным: обычная серая кирпичная девятиэтажка с витринами универмагов и банков на первом этаже, вытянувшаяся вдоль проспекта. Однако въезд во двор преграждали шлагбаумы, за которыми обнаружилась уютная, обнесенная решеткой площадка с лавочками и фонтаном, несколько ухоженных клумб и дворник, с достоинством сметавший с дорожек красно-оранжевую сухую листву электрическим воздуходувом. У дверей парадных вместо домофонов были установлены кнопки вызова консьержа, но переговоры вести не понадобилось: навстречу Алине и Зое вышла миловидная пожилая дама в красной кепке и с тремя таксами на поводках, которые немедленно разразились звонким задорным лаем.

– Выглядит как дом, куда хочется переехать на пенсии, – заметила Зоя.

Они поднялись на седьмой этаж. В квартире пахло кофе и возрастными духами; Катерина Ивановна собиралась на работу и была одета в черную юбку и бежевую блузку с высоким воротником. Она проводила Алину и Зою в светлую кухню, извинилась и вышла:

– Простите, я только час как приехала с дачи, едва успеваю собраться, уроки начинаются через сорок минут, а у моих сегодня последнее занятие перед концертом, – голос доносился из комнат. – Муж все еще в клинике, пришлось ехать самой, и дело заняло время, а возвращаться на электричке одной и впотьмах я не решилась.

Катерина Ивановна вернулась; поверх блузки теперь оказался надет пиджак, под воротником она повязывала большой галстук-бант.

– Это очень странная история, – продолжала она. – Я не припомню, чтобы у нас в поселке кого-то обворовали, там просто брать нечего: дачи у всех очень скромные, участки маленькие, по шесть соток, все в основном огородничают, поэтому деревьев немного, так что лезть в дом не только бессмысленно, но и опасно, увидеть могут. И вот, скажите на милость: кто-то высадил стекло, забрался к нам и украл – что бы вы думали? Старый маленький телевизор, ему лет тридцать уже. Его даже не продать никому толком. Я и заявление писать не хотела, но наша председатель правления настояла, так что пока дождалась милиционера…

Сейчас, в свете ясного осеннего утра, льющегося из окна с белой чистенькой занавеской, на этой опрятной кухне – скромная коллекция магнитиков на холодильнике, солонка и перечница в виде веселых керамических котиков, пестрая рукавица-прихватка – Катерина Ивановна Белопольская выглядела словно бы посвежевшей и помолодевшей, совсем другой, чем в тот памятный вечер, когда они встретились с нею впервые.

– Она неплохо справляется, – заметила Зоя, когда Белопольская снова вышла.

– Очень трудно, почти невозможно пережить потерю кого-то или чего-то – жены, мужа, работы, ребенка, нажитого состояния, – если в жизни нет ничего, кроме этого, никаких других смыслов. У нее, судя по всему, есть работа и ученики.

Катерина Ивановна вернулась, держа в руках объемную деревянную шкатулку, с виду довольно старую, украшенную резьбой.

– Моя покойная мама, Сашенькина бабушка, хранила тут памятные вещицы со дня ее крестин, – она открыла шкатулку. – Вот, собственно, свидетельство о крещении… так забавно, как будто его кто-то будет когда-нибудь спрашивать и придется предъявлять… хотя я ничему не удивлюсь уже. Вот это крестильная рубашечка, такая маленькая, не верится, что Сашенька когда-то была…

Она осеклась, но взяла себя в руки и продолжила.

– Это свечки… тут крестик, Саша его не носила… А вот… хотя нет, как странно…

Катерина Ивановна растерянно смотрела в шкатулку.

– Тут еще должен был быть конвертик с прядкой волос, я же прекрасно помню… Не может быть, чтобы он вдруг пропал!

Алина и Зоя переглянулись.

Катерина Ивановна еще раз внимательно перебрала содержимое шкатулки, вышла и вернулась заметно расстроенной. Конвертик с волосами Александры Белопольской бесследно пропал.

– Я непременно еще поищу, может быть, просто переложила куда-то и забыла об этом. Так жаль, если пропадет, это