Туман над рекой - Доппо Куникида

Тринадцатое января тридцатого года:[6] «Опустилась ночь. Ветер стих, и лес умолк. Время от времени идет снег. Выглядываю наружу с фонарем. В его свете кружатся снежинки. Ах, Мусасино погрузилось в безмолвие. Если прислушаться, слышно, как ветер вдалеке завывает в лесу, но ветер ли это?»

Четырнадцатое января: «Сегодня сильный снег. Обвалились подпорки для винограда.

Стемнело. Слышен шум в верхушках деревьев вдалеке: стылый ночной ветер бродит по Мусасино от рощи к роще. Стучат капли тающего снега, падая с края крыши».

Двадцатое января: «Прекрасное утро. В небе ни облачка, земля промерзла и сияет, как серебро. В ветвях деревьев поют птицы. Вершины деревьев похожи на иглы».

Восьмое февраля: «Цветет слива. Луна наконец-то красива».

Тринадцатое марта: «Двенадцать ночи. Ветер заволок облаками луну и запел в деревьях».

Двадцать первое марта: «Одиннадцать вечера. Снаружи воет ветер то далеко, то совсем близко. Весна нападает, обращая зиму в бегство».

3

Говорят, будто раньше равнина Мусасино была бесконечным полем мисканта и славилась красотой, не знающей равных, но в наши дни она покрыта лесом. Можно сказать, лес – отличительная черта Мусасино. Лес этот в основном дубовый, зимой он почти полностью облетает, а весной на ветках проклевываются новые зеленые листья; все эти перемены одновременно происходят на равнине на более десяти ри к востоку от горных пиков Титибу. Во всякое время года, в утренней дымке, в каплях дождя, в лунном свете, в тумане, в мороси или в снегу, покрытый зеленью или усыпанный алыми листьями – в любом виде этот пейзаж являет собой чудесное зрелище, которое не поймут ни уроженцы западной части страны, ни жители Тохоку. Судя по всему, изначально японцы не знали красоты осенней дубравы. Литература и искусство признавали исключительно сосновый лес, и вы не найдете воспетого в стихах шума дождя в дубовой чаще. Я и сам, родившийся в западной части страны, десять лет назад впервые приехал в Токио еще школьником, чтобы продолжать учебу, но начал понимать красоту осеннего леса только недавно, и этому меня во многом научил рассказ, который я привожу ниже.

«Я сидел в березовой роще осенью, около половины сентября. С самого утра перепадал мелкий дождик, сменяемый по временам теплым солнечным сиянием; была непостоянная погода. Небо то все заволакивалось рыхлыми белыми облаками, то вдруг местами расчищалось на мгновенье, и тогда из-за раздвинутых туч показывалась лазурь, ясная и ласковая, как прекрасный глаз. Я сидел и глядел кругом, и слушал. Листья чуть шумели над моей головой; по одному их шуму можно было узнать, какое тогда стояло время года. То был не веселый, смеющийся трепет весны, не мягкое шушуканье, не долгий говор лета, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня. Слабый ветер чуть-чуть тянул по верхушкам. Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь. Листва на березах была еще почти вся зелена, хотя заметно побледнела; лишь кое-где стояла одна молоденькая, вся красная или вся золотая, и надобно было видеть, как она ярко вспыхивала на солнце, когда его лучи внезапно пробивались, скользя и пестрея, сквозь частую сетку тонких веток, только что смытых сверкающим дождем».

В этом отрывке из начала рассказа Тургенева «Свидание» в переводе Футабатэя все тонкости пейзажа описаны с таким мастерством, что я начал понимать всю прелесть осеннего леса и сам. Это русский пейзаж, лес в рассказе березовый, в то время как леса Мусасино дубовые, но пусть деревья и разные, осенью леса обретают такое же очарование. Как-то я подумал: если бы лес на равнине Мусасино был бы не дубовым, а, например, сосновым, он стал бы настолько банально-неизменным, скудным на цвета и заурядным, что едва ли его можно было бы высоко оценить.[7]

Дубовый лес обычно желтеет. Желтея, листья опадают. Слышен шепот мелкого дождика. Воет холодный осенний ветер. Порывистый ветер налетает на невысокие холмы, кружатся в воздухе листья с многих тысяч деревьев, и куда-то далеко улетают птичьи стаи. Когда листья полностью осыпаются, лес на десятки ри вокруг в одночасье оказывается обнаженным, над ним в вышине нависает бледное зимнее небо, и вся равнина погружается в безмолвие. Воздух становится прозрачнее. Все звуки отчетливо слышны издалека. В записи от двадцать шестого октября значится, что я сидел, смотрел по сторонам, прислушивался к звукам, прикрывал глаза и думал в тишине. Герой «Свидания» тоже сидит в лесу, глядя по сторонам и прислушиваясь к шуму деревьев. Звуки, которые он слышит, знаменующие переход от осени к зиме, соответствуют по духу и Мусасино наших дней. Осенью лучше слышно то, что исходит из леса, зимой – то, что доносится издалека, из-за его пределов.

Шум крыльев и птичьи голоса. Шелест, стон, свист, рев ветра. Стрекот насекомых в зарослях травы и глубине леса. Грохот порожней телеги, когда она огибает лес, спускается с холма и едет дальше по дороге через поля. Шуршат под копытами опавшие листья: то ли дозорные с кавалерийских учений, то ли супружеская пара иностранцев отправилась в дальнюю поездку. Хриплые голоса крестьян, что-то громко обсуждающих между собой, постепенно затихающие вдали. Шаги куда-то спешащей одинокой женщины. Выстрелы из пушек где-то вдалеке. Из соседней рощи то и дело доносятся звуки ружейных выстрелов. Однажды, взяв с собой пса, я наведался в лес неподалеку от хижины, но, когда я, усевшись на пень, читал книгу, неожиданно услышал, как в чаще что-то упало. Пес, дремавший у моих ног, навострил уши и уставился в ту сторону, откуда донесся звук. Но этим все и кончилось. Скорее всего, это созревший каштан упал с дерева. В Мусасино довольно много каштановых деревьев.

Даже шум мелкого дождя – и тот не настолько тихий. Дождь над горной хижиной – распространенный поэтический образ и в нашей стране, но шум дождя, незаметно разносящийся по широкой равнине от края до края, от одной лесной рощи к другой, через поля и снова через лес, так тих, полон спокойного очарования, ласков и трогателен, что и его можно назвать особой чертой Мусасино. Некогда я попал под такой же мелкий дождь в лесной глуши на Хоккайдо, и его шум имел особую, глубокую прелесть в этом огромном лесу, куда словно не ступала нога человека, но в отличие от дождя над Мусасино в нем не было того трогательного, тихого, словно шепот, очарования.

Начиная с середины осени и по начало зимы попробуйте отправиться куда-нибудь в район Накано, или же в Сибуя, Сэтагая или же в леса за Коганэи и присядьте ненадолго передохнуть после прогулки. Послушайте, как звуки леса то доносятся до вас, то затихают, то приближаются, то отдаляются, как шелестят листья у вас над головой, опадая с деревьев в безветренную погоду, почувствуйте тишину после того, как этот шелест стихнет, и вы ощутите, как вас наполняет дыхание вечности. Как-то я написал в дневнике, что зимней ночью над Мусасино, когда звезды светили особенно ярко, ураганный ветер метался меж деревьев с такой яростью, что казалось, вот-вот сдует звезды с неба. Звук ветра манит мысли за собой вдаль. Когда я слышал, как воет, то приближаясь, то удаляясь, такой сильный ветер, бывало, я надолго задумывался о том, что происходило на равнине Мусасино в далеком прошлом.

В стихах Кумагаи Наоёси говорится:[8]

Всю