Туман над рекой - Доппо Куникида

– Чья это лодка? – спросил один мужчина; кажется, это был владелец одного из торговых домов.

– Это точно лодка дяди Гэна, – ответил кто-то из молодых парней. Люди молча переглянулись.

– Так, может, его кто-нибудь позовет?

– Я схожу, – парень поставил фонарь на землю и убежал. Не добежав до дома и десяти шагов, он увидел, что на ветке сосны что-то висит, будто бы вытянув шею. Набравшись смелости, парень осторожно подошел ближе, чтобы рассмотреть, что это. То было тело повесившегося дяди Гэна.

В горах недалеко от гавани Кацура есть маленькое кладбище; если повернуть к востоку, то можно обнаружить могилы жены дяди Гэна Юри и его единственного сына Коскэ. Надгробие с надписью «Икэда Гэнтаро» там пока не установили. Все трое лежат рядом, Коскэ посередине, и, пока зимней ночью их могилы засыпает мокрый снег, молодой учитель в столице печалится, думая, что дядя Гэн и сейчас, как прежде, живет в одиночестве на побережье и плачет, вспоминая жену и сына.

Что до Кисю – на него, как и прежде, местные смотрели как на неотъемлемую часть Саики, и, как и прежде, он блуждал ночами по старому городу, похожий на выбравшегося из могилы мертвеца. Когда ему сказали, что дядя Гэн повесился, Кисю в ответ только пристально посмотрел на говорившего.

Мусасино

1

Однажды я видел на карте эпохи Бунсэй надпись «Облик равнины Мусасино ныне сохранился лишь малой толикой в уезде Ирума». На той же карте я прочитал заметку об уезде Ирума: «Котэсасихара и Кумэгава суть поля давних боев. В “Тайхэйки” говорится об этих краях: в одиннадцатый день пятой луны третьего года Гэнко враги сошлись на равнине Котэсасихара и сражались весь день, а когда стемнело, встали чуть больше, чем в тридцати ри друг от друга; воины Хэй отступили на три ри к реке Кумэгава и встали на ней лагерем, а на рассвете войско Гэн напало на лагерь». Определив, что именно там должны были сохраниться немногочисленные следы прежней равнины Мусасино и что там же были древние поля сражений, я собирался съездить туда, да так и не собрался, а сейчас с сомнением думаю, могло ли на самом деле что-то сохраниться до наших дней. В любом случае, не думаю, что только я хотел бы увидеть тот облик равнины[4] Мусасино, который представлял себе по картинам и песням. Год назад во мне родилось желание узнать, как же Мусасино выглядит сейчас, ответить на этот вопрос во всех подробностях и тем удовлетвориться, и с тех пор это желание лишь усилилось.

Итак, способен ли я исполнить его собственными силами? Не сказать, что нет. Полагаю, это не так-то просто, но только поэтому мне так запала в душу нынешняя равнина Мусасино. Наверняка найдется немало людей, разделяющих мои чувства.

Теперь я намерен понемногу начать претворять свое желание в жизнь и с осени до зимы записывать все увиденное и все мои чувства от увиденного, чтобы исполнить хотя бы малую его часть. Для начала предстоит ответить на вопрос, уступает ли красота равнины Мусасино в наши дни ее былой красоте. Несомненно, я не могу представить, насколько она была прекрасна в далеком прошлом, но та Мусасино, которую я вижу сейчас, позволяет сделать весьма преувеличенные выводы о ее былом величии. Я говорю, что равнина Мусасино красива, но хотел бы сказать, что она не столько красива, сколько полна поэтического очарования, полагаю, это выражение будет более уместным.

2

Так как материалов мне недоставало, я решил, что материалом послужит мой собственный дневник. С начала осени двадцать девятого года по[5] начало следующей весны я жил в маленькой крытой тростником хижине в деревне Сибуя. Мое желание зародилось как раз в то время, и сейчас я пишу только про осень и зиму.

Седьмое сентября: «Со вчерашнего дня дует сильный южный ветер, то принося, то разгоняя облака; дождь то идет, то перестает; когда сквозь тучи проглядывает солнце, очертания леса мерцают в его лучах…»

Это самое начало осени в Мусасино. Лес еще одет в летнюю зелень, но небо уже совсем не такое, как летом: южный ветер приносит тучи, и они низко нависают над равниной, то и дело проливаясь дождем, а когда в просветах между ними проглядывает солнце, его свет отражается от влажной листвы леса вдалеке. Сколько раз я задумывался: если в один из таких дней суметь окинуть взглядом всю равнину, какое же это должно быть красивое зрелище. Спустя два дня запись от девятого числа снова гласит: «По всей равнине дует по-осеннему сильный ветер, облака то появляются, то уплывают вдаль». В это время держалась такая же погода, вид неба и земли менялся в мгновение ока; солнце светило еще по-летнему, но цвет облаков и завывания ветра уже наводили на мысли об осени, и это показалось мне весьма любопытным.

Я взял эту осень за отправную точку и до конца зимы намерен вести дневник, указывая даты по левую сторону страницы, описывая в общих чертах перемены и основные элементы пейзажа.

Девятнадцатое сентября: «Утром небо затянуто тучами, а ветер стих, стылый туман и холодная роса, голоса насекомых стихли, словно и земля, и небо спят беспробудным сном».

Двадцать первое сентября: «Осеннее небо будто вытерто дочиста, листья на деревьях сверкают, словно огонь».

Девятнадцатое октября: «Лес чернеет в ясном лунном свете».

Двадцать пятое октября: «Утром лежал густой туман, после полудня прояснилось, а когда стемнело, в просвет между облаков выглянула луна. Утром, пока туман еще не рассеялся, вышел из дома, бродил по полям, ходил в лес».

Двадцать шестое октября: «Днем ходил в лес. Сидел, смотрел по сторонам, прислушивался к звукам и, прикрыв глаза, думал в тишине».

Четвертое ноября: «Небо высокое и по-осеннему чистое; если в сумерках встать на ветру посреди поля, далекая Фудзи кажется ближе, и чернеет на горизонте горная гряда на границе. Наконец загораются первые звезды, небо темнеет, и тень леса кажется совсем далекой».

Восемнадцатое ноября: «Гулял под луной, по земле стелется синяя дымка, лунный свет дробится сквозь деревья в лесу».

Девятнадцатое ноября: «Небо ясно, ветер свеж, роса холодна. Куда ни глянь, всюду желтая листва вперемешку с вечнозелеными деревьями. На их верхушках щебечут птицы. Вокруг ни души. Гулял в одиночестве, размышляя, бродил по окрестностям».

Двадцать второе ноября: «Не успело стемнеть, как снаружи завыл ветер, мечущийся по лесу. Звука капель сквозь него не различить, но, похоже, дождь все же прекратился».

Двадцать третье ноября: «После вчерашних дождя и ветра с деревьев осыпались почти все листья. Рисовые поля тоже почти все сжаты. Все вокруг увядает, обретая по-зимнему одинокий вид».

Двадцать четвертое ноября: «Листья еще не совсем опали. Стоит взглянуть на горы вдалеке, и, к моему стыду, сердце сжимается от тоски».

Двадцать шестое ноября (запись сделана в десять вечера): «Снаружи доносятся звуки сильной бури. Дождь барабанит по крыше с невероятной силой. Сегодня был последний день, когда сгустился туман, и равнина, и лес погрузились в долгий сон. Днем гулял, взяв с собой собаку. Молча сидел в роще. Пес спал. В ручье от одной рощи к другой плыли по течению опавшие листья. То и дело над лесом начинался дождь, и капли тихо, мягко стучали по палой листве».

Двадцать седьмое ноября: «Вчера всю ночь шел дождь и выл ветер, но сегодня утром в небе ни облачка. Утреннее солнце светит ясно. Если встать на холме за домом и посмотреть вдаль, видно, как над горной грядой возвышается белоснежная Фудзи. Ветер свеж и прозрачен.

Настоящее первое зимнее утро!

Поля залиты водой, и в них отражается перевернутый силуэт леса».

Второе декабря: «С утра все покрыто инеем; он, будто снег, сверкает под утренним солнцем. По небу плывут легкие облака, солнечный свет холоден».

Двадцать второе декабря: «Выпал первый