Наша кровь - Хесус Лара

раз, и другой, и третий. Требуйте не только землю, но и семена, и сельскохозяйственные машины, и долгосрочные кредиты, словом, все необходимое для осуществления долгожданной реформы.

Последние слова Шахтера вызвали живой отклик и одобрение; каждый из собравшихся именно так и думал, только не умел выразить свою сокровенную мысль. Да разве крестьяне дали бы захватить семена и угнать скот, коли начальник из Саукапанпы не прислал бы к ним своих людей.

Стали уже расходиться, когда Сантулу, внезапно вспомнив советы правительственного краснобая, спросил Томаса, как поступать со средними и мелкими землевладельцами.

— Требуя от правительства проведения в жизнь закона о реформе,— ответил Томас,— мы прежде всего должны его выполнять сами. По закону мелкая собственность не подлежит отчуждению, а середняки теряют только право на получение дополнительного участка. Пусть средние и мелкие собственники по-прежнему обрабатывают землю, но надо хорошенько обдумать совместную работу с ними, в особенности с мелкими собственниками. В данный момент они могут быть даже нашими союзниками.

2

Для Туми настали незадачливые дни. На этот раз ему попался непомерно требовательный и придирчивый хозяин. Угодить на него не было никакой возможности: он и сам не знал, чего хочет. Разговаривать он умел только криком, а слова, вырывавшиеся у него, были далеко не ласковыми. Частенько он орал: «Это никуда не годится, черт возьми! Все переделать сызнова». Случалось переделывать по два, три и четыре раза, пока хозяин не скажет наконец: «Ладно, пускай остается криво». Однажды хозяин совсем разошелся и кинул Туми в лицо, что он в чернорабочие и то не годится. Туми молча сложил свои инструменты и собрался уйти. Хозяин раскричался: «Не будь болваном! Неужто ты так и бросишь работу?» Самолюбивый Туми развязал узел не раньше, чем хозяин сбавил тон.

Дела шли из рук вон плохо, наступила суббота, а за заработной платой и не пахло. Хозяин, буркнув, что платить ему нечем, ушел в полдень на поиски денег и вернулся только к концу дня, раздобыв не всю сумму.

Уже стемнело, когда Туми вышел наконец из города. Странное дело, в этот раз он шел домой нехотя, расстроенный, готовый сцепиться с первым, кто встретится ему на дороге.

Он был еще в самом начале пути, когда в небе зажглись первые звезды; вдруг Туми заметил, что по горному склону спускаются какие-то люди. Ветер доносил до него слабые голоса и покашливание. Когда незнакомцы вышли на дорогу, голоса и покашливание стали слышнее. Туми, сам не зная почему, невольно ускорил шаг. Но шагавшие за ним люди, казалось, решили догнать его, и вскоре он услышал, что его окликают.

Это оказались молодые парни, земляки Туми, возвращавшиеся после очередной караульной службы в Саукапанпе. Шли они понурые и сумрачные. Молодежь, как известно, отличается общительностью, кипучим нравом. Бывало, минуты не пройдет без веселой шутки и взрыва хохота. Но на этот раз парни сдержанно поздоровались с Туми, спросили его о чем-то и снова мрачно умолкли, продолжая свой путь. Одни покашливали, другие изредка роняли скупые слова, не ожидая на них отклика. Такая необычная сумрачность поразила Туми, и, позабыв свою недавнюю досаду, он сказал:

— Вы точно с похорон возвращаетесь. Что с вами, ребята?

— Причин для радости мало,— с горечью пробурчал Ифи.

— Мы провели чертовски тяжелую неделю,— подхватил Илаку в том же тоне.

— Выполняли обязанности палачей,— с дрожью в голосе прошептал Тули.

— Или простых убийц,— поправил Ифи.

Туми так и застыл на месте.

— Что? — переспросил он, леденея от ужаса.

— Ты не представляешь себе,— сказал Дони,— что мы пережили и чего только нас не заставляли делать.

— Если мы тебе все расскажем, ты не поверишь,— вмешался Илаку.

— Ничего подобного нам и во сне не снилось! — продолжал Ифи.

Шагая по дороге, ошеломленный Туми продолжал расспрашивать, не веря своим ушам, а парни отрывисто, сбивчиво рассказывали ему все происшествия последних дней.

По приказу руководителей местного союза в Сайпуренде отобрали на прошлой неделе два десятка парней, которым велели в субботу до захода солнца поспеть в Саукапанпу. Не получив никаких особых указаний, парни не взяли с собой ничего съестного про запас, на всякий случай прихватили узел со шкурами и постелью. Увидев, что парни явились с пустыми руками, Родас Плата рассвирепел и собрался было погнать их назад, чтобы они еще раз проделали весь путь, но потом сменил гнев на милость. Поужинать в тот вечер им не удалось, и сыты они были разве что нескончаемой бранью, которую изрыгал начальник — тощий и хилый человечек, бегавший взад-вперед и не стеснявшийся в выражениях.

Крестьянам приходилось довольствоваться лишь жидкой похлебкой в полдень и на ужин. Ежедневно утром и вечером они проходили суровую военную муштру. Строй, марши, стрельба... Кроме того, им полагалось нести караульную службу битых два часа: один раз днем и другой — ночью.

По вечерам их сгоняли в казарму, скупо освещенную сальными свечами, где приходилось выслушивать злобную болтовню начальника, который без устали кидал слова, точно охапки хвороста в костер. Все его выкрики были пропитаны ядом ненависти. Ненависти к хозяевам. Ненависти к людям образованным. Ненависти ко всем, кто носит галстук. «Коли увидите на ком галстук,— орал тщедушный карлик,— так и знайте, что перед вами враг! Всю жизнь мы были жертвой помещиков, интеллигенции, да, да, богатых людей. Но пробил час расплаты. Так пускай же все зло, причиненное нам в свое время, обратится нынче против них. Не пропускайте ни одного случая, любой предлог хорош для мести. Без проволочек. Без пощады. Надо ненавидеть, приятели, надо ненавидеть. Имущие классы всегда были, есть и будут нашими врагами, и теперь, когда власть в наших руках, мы должны их уничтожить». Так разглагольствовал карлик, торжественно именуя «лекцией» свою злобную тарабарщину.

В воскресенье спозаранку стали прибывать мужчины и женщины из окрестных деревень; мужчины мостились у стенки на корточках, женщины садились наземь в патио. Начальник Родас Плата был не из тех, что любят нежиться в постели; с восходом солнца он завтракал, а мгновение спустя уже сидел в комнате или зале правосудия за столом, на котором между двумя зажженными свечами стояло распятие. Тут он принимался выслушивать всякого рода просьбы, споры и слезные жалобы, оправдывая одних, приговаривая к наказанию других, с важным видом разрешая вопросы под стать коррехидору, с той только разницей, что тощий карлик не прибегал к штрафам. Однажды, когда почти все жалобы уже были рассмотрены, в зал правосудия вбежала вся в