Восхищение - Илья Михайлович Зданевич

есть некое мистическое состояние духа, то не менее мистичны восторг, подъём, увлечение и т. д. Но возможна ли революция без подъёма чувств, который вы называете мистическим? Если придерживаться подобной терминологии, то придётся признать мистическими все состояния психики. Восхищение – не мистика, это чувство предреволюционное и революцию сопровождающее. Я был на Финляндском вокзале в марте 1917 года во время памятной встречи22. Восхищённого взгляда матросов, несших Ильича, я никогда не забуду…

Восхищение сопровождает переход социальной обстановки в расплавленное состояние.

Я переработал в моём романе впечатления, собранные мной в течение долгих путешествий по родному мне Кавказу23. Я живал с пастухами на границе льдов, восходил на девственные вершины, бродил месяцами из села в село, встречался с разбойниками, охотился, десятки раз плавал вдоль берегов и дружил с рыбаками. На пастбищах и в деревнях я часто просиживал ночи, слушая рассказы, легенды или расспрашивая о нравах и быте. Если после этого вы спрашиваете, каково моё отношение к действующим лицам, я недоумеваю. Я готов спросить – читали ли вы рукопись? Если да, то как можете спрашивать, что это за страна уродов? Я привожу только одну деревушку, где только одно семейство зобатых – и это у меня на все горы. А в действительности у нас есть общества, где зобатых свыше 70 %. А физика Лаврентия и дарование Луки, а зобатая, сохранившая красоту в 80 лет, а безногий Иона, поднявшийся на ледники, а рабочие лесопилки, а охотники за оленем, часами бегущие не останавливаясь, – разве это не жители моей страны? И рядом с этим Галактион и нравы местечка, развратный, где всё продаётся, город, низы, провокаторы, хам и педераст Аркадий, рукоблудный император Николай и собрание чудищ в соборе (вот где страна уродов!) и, наконец, председатель свинств, якобы праведник брат Мокий… Или и после того, как автор выставляет самодурство властей, поборы, насилия над женщинами, расстрелы, карательные отряды, – неясно, как относится он к действующим лицам? И этот вопрос тем более удивителен, что здесь, в Париже, издательства не берут роман за его революционность, и он будет печататься, по-видимому, в органе партии «Юманите».

Я знаю, что футуризм «повернул» за эти годы. Но я плохо понимаю, почему этот эпитет был пристёгнут к моему роману. Я действительно был футуристом (и первым в России заговорил о нём в конце 1911 года24), но уже с 1914 [года] слово это потеряло всякий смысл, чем и объясняется его «поворот» на 180°, объединяя, скорей, людей, а не идеи. И с 1914 года я футуристом больше не называюсь (заумником – да, но это совсем не то же).

С тех же пор, как в Италии это фашизм в искусстве, я вообще считаю неудобным употреблять это слово. Не лучше ли вернуть его по принадлежности – его отцу Маринетти? Берите меня поэтому без всяких предпосылок!

Вы спрашиваете, почему, исходя из впечатлений локальных и известной эпохи, я написал вещь якобы вне времени и места? Потому что определение места предполагает географию, а география – этнографию и партикуляризм мелкого буржуа. Я – интернационалист, а не ученик Лескова. Пока [надо?] писать вещи, свободные от географической мишуры, от провинциализмов, редких словечек, специальных терминов и прочих отечественных удовольствий. Я и имена взял такие, которые встречаются повсюду, чтобы, не лишая вещь её качеств зоркого наблюдения, отнять у неё тот невыносимый “style russe”, которым по недоразумению ещё щеголяют наши «бытовики». Мне писали также, что вещь производит впечатление «перевода с иностранного». Тем лучше. Но насчёт «безграмотности» – это, во всяком случае, преувеличение.

Не менее удивительна зацепка за ангелов. Я полагаю, что мы не боимся слов. Если я представляю якобы святого, окружённого ангелами, и потом показываю, что это блудник, всякой сволочью окружённый, в чём же тут опять злосчастная мистика? И потом, ведь я исхожу из наблюдений быта, я описываю переживания и верованья среды, и только. Нельзя же называть сборник легенд и сказок мистическим произведением и называть, положим, Горького, если его герои молятся, религиозным писателем.

Но что более всего меня удивило, это замечание, что я оторван от жизни и её требований. Товарищи, подобная фраза мне кажется недоразумением. Что это за жупел – «жизнь», от которой я оторван? Что это за романтическая фикция, осуждённая ещё Огюстом Контом25 и непростительная для вас? Если бы вы мне сказали, что я в стороне от советской политики и ни в какой мере не удовлетворяю её требованиям, что мой роман идёт с ней вразрез, я бы принялся за пересмотр не только своих идей, но и своего прошлого, так как, живя за границей, я был не только советским, но и активно советским, сотрудником полпредства и прочее. Но на упрёк, что я «далёкий от жизни», я не могу возражать серьёзно.

Всякий принимает участие в советском строительстве согласно своим возможностям. «Восхищение», где я воссоздал окружение гор подлой империей (это вся проблема быта горного крестьянства), – я полагаю, что это мой вклад в общее дело. Отказать в приёме рукописи – это, товарищи, ваше право. Но что вы закрываете мне путь к работе, незаслуженно награждая меня репутацией мистика, против этого я возражаю.

Жму ваши руки, Илья Зданевич

( Илъязд)

9, rue Charles Chefson

Bois-Colombes

(Seine )

Приложение 2

Списки имён и организаций для передачи экземпляров «Восхищения» (1930)

Список 1

Список 2

Приложение 3

Рецензии на роман (1930—1931)

ИЛЬЯЗД. ВОСХИЩЕНИЕ. ИЗ-ВО 41°. ПАРИЖ, 19301

В настоящее время не принято как-то в эмиграции подробно останавливаться на достоинствах писателя как художника-изобразителя. Скорее рассматривается его религиозно-моральное содержание, и симпатии критика склонны идти в сторону менее талантливого произведения, но более глубокого. В связи с этим поднимается вопрос о том, можно ли вообще хорошо изображать, не постигая изображаемого, и не заключает ли в себе хорошее описание весеннего вечера или горных вершин столь же глубины, если не больше, чем прямые рассуждения на вечные темы. Но в романе Ильи Зданевича (Ильязда) «Восхищение» видимо прямо нарочитое нежелание погружаться в