Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

— Ладно, ходи, — устало сказал он, распаковывая чемодан. — Только чтобы учеба была на отлично. Узнаю, что двойки и трояки хватаешь, месяц под домашним арестом будешь. Никакой приставки и телевизора. И Клавдии этой тоже сладкую жизнь устрою. Имей в виду.

Да какие там трояки! Учеба мне давалась прекрасно, хоть особых стараний я и не прикладывал. Так… вполуха слушал учителя, потом читал нужный параграф прямо перед следующим уроком и отвечал. Если и не на отлично, то на твердую четверку точно. А тем более сейчас, когда после месячного мозгового штурма оценки поползли вверх. Так что опасаться было нечего. За Собачеллу я был спокоен. И продолжал ходить на девятый этаж в квартиру номер сто двадцать три.

* * *

То лето выдалось очень жарким. В нашей многоэтажке случилось настоящее бедствие. В доме сломался мусоропровод. И килограммы зловонных масс остались гнить где-то в трубе между этажами, остальное «добро» огромными кучами лежало в подвале. Почему никто ничего не убирал, я не знаю. Мне было не до этого. Ведь вместе с отвратительным запахом, который, кстати, был даже похлеще запаха из квартиры Собачеллы, к нам пришли гигантские черные тараканы и крысы. Много-много мерзких крыс с лысыми хвостами. Очень неприятное чувство, когда ты заворачиваешь за угол дома, а крыса с писком бросается тебе под ноги, и ее лысый хвост скользит по коже.

Я крыс боялся до ужаса. Только признаться в этом было сродни смертному приговору. Попробуй скажи во дворе, что тебя вводит в ступор вид серой твари. Засмеют. И потом всю жизнь припоминать еще будут. Поэтому я собирал в себе крохи мужества, подавлял подступающую тошноту и вместе с другими смельчаками, вооружившись палкой и камнями, гонял крыс по двору. Это у нас была такая войнушка. Серые захватили наш полигон, а мы, храбрые офицеры, отбивались, а потом еще и шли в наступление. Сдается мне сейчас, что не только я отчаянно трусил при виде хвостатого врага. Но виду не подавал никто. Все наши битвы заканчивались миром. Обходилось без кровопролития. Мы носились по двору с громкими криками, подбадривая друг друга. А перепуганный враг сигал из одной дырки в другую. Тогда мы праздновали победу! Полную капитуляцию серого полчища. Никакой пользы в борьбе с крысами это, конечно, не приносило. Тварей становилось все больше. Тогда взрослые взяли дело в свои руки. Кто-то принес отраву и раскидал по подвалу и подъездам, завернув яд в колбасные шкурки.

Первыми отравились коты Троекуровых. Их, двух холеных красавцев — Борика и Степана, соседи выпускали гулять рано утром, когда сами уходили на работу. К вечеру довольные морды уже пели песни под дверью в ожидании хозяев. Они всегда знали, во сколько глава семьи — дядя Слава — возвращался со смены. К его приходу около порога лежала свежепойманная мышка. Если Троекуров задерживался, то рядом с добычей появлялась и свежая кучка. Соседи с Троекуровыми на этот счет тоже воевали, но как-то беззлобно. Дальше горестного покачивания головой и фраз типа: «Слава, твои-то опять…» — дело не доходило. Жена дяди Славы работала участковым педиатром, поэтому всерьез и надолго конфликтовать с Троекуровыми было невыгодно никому.

Но однажды коты к положенному времени не вернулись. Не было под дверью ни мышек, ни кучек. Дядя Слава подождал до позднего вечера, потом пошел с обходом территории. К поискам подключились и мы, те, кто еще шатался в тот вечер по двору, те, кого еще не успели загнать по домам родители. Борика и Степана нашли за гаражами. В стороне от накатанной машинами колеи. Они лежали рядом в пыли, на куче мусора. Видимо, их скинули сюда, подальше от дороги, чтобы не раздавить. Борик еще был жив. Бился в конвульсиях, смотрел на нас, пацанов, затуманенным взглядом, пускал пену. Изо рта у него торчал кусок колбасной шкурки. Это была первая смерть, которую я увидел. Она впилась мне в память. И потом снилась… много-много-много раз. Мутный взгляд Борика, тихие рыдания дяди Славы и его растерянное: «Как же Танечка?.. Как же Танечке скажу?.. Как же Танечка?» Танечкой звали его жену, ту, что была докторицей. Она каждый день лечила чужих детей, а дома ее всегда ждали ее дети — подобранные когда-то котятами — рыжий Борик и его полосатый брат Степан.

Потом были похороны. Когда Троекуровы вышли из дома с двумя коробками, обернутыми красными тряпками, мы, местная ребятня, окружили их. Но дядя Слава нас жестко шуганул, отправив подальше отборным трехэтажным. Настаивать мы не стали. Медленно плелись сзади, сбившись в кучку. Девчонки плакали. Пусть мы тогда и не понимали, что значили эти коты для Троекуровых, всем было по-особенному тоскливо. Мы проводили их до ближайшего лесочка, дальше не пошли. Так и до сих пор никто из нас не знает, где они похоронили Степана и Борика.

После этого дядя Слава крепко запил. Не пропускал ни одного собрания местных алкашей, сдавал бутылки, выносил из дома вещи. Докторица с работы уволилась, никуда не выходила, около подъезда с местными бабульками не сидела. Видели мы ее потом только на похоронах дяди Славы. Старую, сгорбленную, молчаливую. Будто окаменевшую в своем невысказанном горе.

На следующий день после смерти Борика и Степана я вывел ватагу Собачеллы на улицу. В последнее время это случалось все чаще, когда Собачелла уходила по делам — на смену в сторожку или на какие-то встречи, которые, как она говорила, меня не касались. Я сам вызвался гулять с собаками. Она была не против. Выводил я их по пятерке, крепко сцепив поводки. Дойдя до парка, отпускал, чтобы побегали. Для них это был праздник. Собачелла никогда не гуляла с собаками так далеко от дома, поэтому каждое мое появление сопровождалось громким приветственным лаем и облизыванием рук. Сегодня мне было некогда. А если честно, просто лень выгуливать псов в два захода, потому забрал сразу всех. Девять собак вытащили меня из подъезда. Я просто висел на поводках — пять сжимал в одной руке и четыре в другой, а они сами волокли меня к парку. Собачеллу они слушались лучше. Не рвались вперед, а смирно шли рядом. А тут… Сам виноват. Справиться с такой ватагой оказалось невозможно. Я это окончательно понял, въехав на полном ходу носом в опору турника. Пальцы левой руки разжались. Пуля, Кит, Аполлон и Джекки, почуяв долгожданную свободу, рванули в разные стороны. А те, кто остался со мной, запрыгали на месте и залились таким лаем, что соседи стали выглядывать из окон, а баба Груня, дремавшая до этого