Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь

обувь и одежда, специальная резиденция. В честь него была воздвигнута статуя с надписью «Полубогу». Дни его военных побед были объявлены общественными праздниками. Впрочем, всё это было ему не очень нужно; с наибольшим удовольствием он пользовался присвоенным ему правом постоянно носить на голове лавровый венок, символ славы и могущества: тщательно следящий за своей внешностью, Цезарь считал, что рано появившаяся лысина его уродует, а венок плешь скрывал.

Став абсолютным властелином, Юлий сохранил внешние формы республиканского правления. А почему бы и нет? Ведь все его распоряжения считались заранее одобренными высшим представительным органом, сенатом, и народным собранием. Может быть, именно по этому поводу он произнёс ещё одну крылатую фразу:

– Республика – ничто, пустое слово без тела и вида.

Что ещё можно вспомнить о Цезаре? Он был милосерден к противникам, боролся с мздоимством и хищничеством чиновников, устраивал грандиозные праздники с раздачей подарков гражданам, наделил землёй ветеранов, расселив их в завоёванных провинциях, провёл календарную реформу и перепись населения, создал свой собственный государственный аппарат, этакую администрацию императора из преданных людей, куда нередко входили его рабы и вольноотпущенники, был прост в обращении и охотно участвовал в застольных беседах.

Однажды, когда за ужином зашла речь о том, какая смерть предпочтительней, Цезарь сказал:

– Внезапная.

Что ж, если так, то судьба оказалась к нему милостива.

Единоличная власть Цезаря и проводимая им политика не нравились многим аристократам. Возник заговор против него. Однажды (это было в 44 году до нашей эры) диктатор, как обычно, пришёл на заседание сената – бесправного, почти игрушечного, но всё-таки существующего! – и уселся на своё золотое… не крыльцо, конечно, а кресло. Заговорщики окружили Юлия. Внезапно сенатор Тулий схватил обеими руками его тогу и стал стаскивать с шеи. Это был знак к началу расправы. Сверкнули кинжалы. Опытный воин, Цезарь отбивался, даже пронзил острым грифелем руку сенатору Каске, а удары заговорщиков не наносили ему серьёзного урона. Видимо, убийцы подготовились недостаточно. Так ведь Цезарь сам обронил когда-то ещё одну замечательную фразу:

– Дела отважные и великие нужно делать, а не обдумывать.

И дело делалось. Увидев среди нападавших своего давнего друга Марка Юния Брута, Цезарь произнёс последние в своей жизни крылатые слова:

– И ты, Брут? – после чего перестал сопротивляться.

Непосвящённые в заговор сенаторы, поражённые страхом, не могли ни кричать, ни помочь диктатору. Когда убийство было совершено, началась настоящая паника. Из попытки Брута произнести речь ничего не вышло, потому что все разбежались. Паника быстро распространилась по городу. Люди заперлись в домах, не зная, откуда ожидать несчастья и нападения.

Труп Цезаря остался лежать в сенате. Только к вечеру там появились трое рабов. Случайный наблюдатель донёс до наших дней свои впечатления: «Из всех тех, кто обычно сопровождал Цезаря – должностных лиц, горожан и приезжих, рабов и вольноотпущенников, – остались теперь только трое; они положили тело на носилки и понесли, но не так, как это бывало раньше, – только трое несли теперь домой того, кто ещё несколько часов назад был властелином вселенной».

Caesar – так писалось на латыни имя недавнего властелина, прославленного повсюду. Кое-где первую букву читали как [цэ], кое-где – как [ка]. Поэтому в Германии, например, титулом монарха сделалось слово кайзер. А в России – царь, цесарь. Иногда говорили: кесарь. И очень редко вспоминали при этом про Гая Юлия Цезаря. Это значит, что имя собственное прочно превратилось в нарицательное. Большей славы и представить себе невозможно.

Семью столетиями позже Цезаря жил Карл, владыка франков, император Священной Римской империи. Многочисленными и удачными завоевательными походами он многократно расширил свои владения, присоединив земли лангобардов, саксов, испанских арабов, аваров, западных славян, датских норманнов, баварского герцога Тассилона. Имя Карла сразу же после его смерти окуталось пеленой легенд и расцветилось всеми красками средневекового воображения. Но всё-таки мы можем узнать, каким он был на самом деле: один из приближённых императора оставил записи, сохранившие для нас облик владыки.

«Карл обладал крепким телосложением и довольно высоким ростом, но не был выше семикратной длины своей ступни». (На досуге вы можете примерно, но с достаточной точностью вычислить рост императора.)

«Голова его была круглой, глаза – большими и выразительными, нос – довольно крупным. Благородная седина украшало лицо, живое, весёлое. И хотя шея его была слишком коротка и толста, а живот выпирал, пропорциональность остальных частей тела скрадывала эти недостатки».

Карл усердно занимался верховой ездой и охотой, он прекрасно плавал и любил купаться в горячих источниках. На купанье он приглашал не только сыновей, но и знать, друзей, а иногда охрану и всю свиту; случалось, что сто и более человек купались вместе.

Он вообще любил большие сборища, а в дружбе сохранял постоянство. И детей своих Карл обожал. Ни одну из дочерей он не выдал замуж, всегда держал при себе, утверждая, что не может без них жить.

Особо останавливается биограф на снисходительности императора. Так, когда в 785 году был раскрыт большой заговор, по приказанию Карла «виновные были частью ослеплены, частью отправлены в изгнание, за исключением трёх, которых умертвили, ибо их нельзя было усмирить иначе, так как они сопротивлялись, обнажив мечи». Для тех далёких лет это было очень милосердно.

В быту он был неприхотлив. «Карл носил народную франкскую одежду. На тело он надевал полотняное бельё, сверху обшитую шёлковой бахромой тунику и штаны. Ноги до колен обёртывал полотняной тканью. Зимой закрывал грудь и плечи пелериной из шкур выдры и соболя, поверх всего набрасывал зеленоватый плащ и всегда опоясывался мечом».

«Умеренный в еде и питье, – продолжает мемуарист, – Карл ненавидел пьянство. Воздержанность его в вине доходила до того, что за обедом он выпивал не больше трёх кубков. После обеда – ещё один кубок». Для тех далёких лет это было совсем немного.

Карл был красноречив: кроме родного языка он знал ещё латынь и греческий. С письмом же испытывал некоторые трудности: «Пытался он писать и с этой целью постоянно держал под подушкой дощечки для письма, дабы в свободное время приучить руку выводить буквы; но труд его, слишком поздно начатый, имел мало успеха». Рука, привычная к мечу, не справлялась с пером. Для тех далёких лет это было обычное дело.

Карл отличался превосходным здоровьем и лишь в последние свои четыре года страдал лихорадкой, а также временами прихрамывал на одну ногу. «Но и тогда пренебрегал он советами врачей, которых ненавидел за то, что они убеждали его отказаться от жареной пищи». Такое средневековое недоверие к науке не закончилось для