Когда поют деревья - Бу Уокер

знала, что это нечестно. – А после письма от… от Эммы я боялась, что твоя семья отнимет у меня Селию.

Томас поморщился, словно получил пулю в плечо.

– Отнимет?

– Я боялась, что, когда ты вернешься домой со своей девушкой и начнешь новую жизнь, то попытаешься отнять у меня ребенка. Или это сделает твой отец.

– Я не такой, как отец, и никогда бы не позволил поступить с тобой подобным образом.

Аннализа это знала. В глубине души она никогда в этом не сомневалась.

– Я была бедной девушкой из Миллза, Томас. И решила, что твои родители найдут способ подать на меня в суд. Не знаю, почему я так решила.

Аннализа вытерла слезы.

– Кроме того, я думала, ты нашел себе другую. Война разлучила тысячи влюбленных. Я считала, что и с нами произошло то же самое. На Гавайях ты был не похож на себя. Это меня убедило.

– Конечно, я был не похож на себя. – Горе прорезало глубокие складки на его лице. – Если бы ты видела то, что видел я – ты бы тоже изменилась. За три дня до Гавайев я запихивал внутренности друга обратно ему в живот, видел, как его… – Он замолчал, не желая больше пугать ее подробностями.

Аннализа даже не представляла, что ему приходилось видеть такие страшные вещи. Ей невыносимо было видеть боль в его глазах. Томас только и делал, что любил ее и сражался за свою страну, а она настолько не доверяла любимому, что бросила его и отняла ребенка.

Он дал волю слезам, и с каждой слезой Аннализа чувствовала, как ее покидает жизнь.

– Господи боже мой, Анна, скажи, что все это неправда.

Складки на лице Томаса углубились, и она приготовилась к худшему, боясь, что он уже дошел до последней точки кипения. Но другого она и не заслуживает – ей не за что его винить. Она сама во всем виновата. Единственное, что он сделал, – это позволил девушке его поцеловать.

Но Томас ее удивил.

Вместо гнева на его лице, начиная с глаз, расплылась улыбка. Никакой бомбы не было с самого начала. Снова посмотрев на Селию, он спросил:

– Она правда моя дочь?

– Наша дочь, – поправила Аннализа. – Ей восемнадцать месяцев. Родилась третьего февраля тысяча девятьсот семьдесят второго.

Он выдохнул, словно выпуская на волю все лишнее.

– Она такая красивая… Потрясающая красавица.

– Прости меня, – прошептала Аннализа, хотя ее извинение было лишь каплей в море. – Пожалуйста, прости.

– Перестань, – сказал Томас и подошел, больше не хмурясь и глядя на нее понимающими добрыми глазами. – Во всем виновата моя сестра. Не ты.

Томас простил ее, хотя она заслуживала осуждения, и не только. Как же Аннализа любила его за это!

– Почему ты на меня не сердишься? – спросила она.

С невероятным участием он взял ее за руку и сказал:

– Какой в этом смысл? Вот сейчас я стою здесь с тобой, а проснувшись сегодня утром, даже не надеялся тебя еще раз увидеть. И теперь мы вместе, и у меня появилась… надежда.

Он заронил семя на месте ее собственной погибшей надежды. Неужели у них есть шанс? Сможет ли он простить ее преступление? Потому что Аннализа мечтала об этом. Хотя она не заслуживала второго шанса, но хотела вернуть Томаса и больше никогда с ним не расставаться.

Он взял ее вторую руку. Они стояли совсем близко друг к другу.

– Я не сержусь, Анна. По крайней мере, не на тебя. Виновата моя сестра. И хотя я просто убит, но все-таки надеюсь, что мы с тобой сможем…

Он замолчал.

– Да? – поторопила Аннализа, надеясь, что он рискнет и даст ей еще один последний шанс.

– …сможем вернуть потерянное.

Если бы Аннализа не смотрела Томасу прямо в душу, которая отражалась в эту минуту в его нефритово-зеленых глазах – она бы ему не поверила. Но она знала, что он говорит правду. Потому что очень сильно ее любит – всегда любил.

По щекам девушки ручьем потекли слезы.

– Да, я тоже этого хочу. Я хочу, чтобы ты ко мне вернулся.

Бог с ней, с виной и с ее преступлениями. Все это неважно. Сейчас важнее всего этот парень, который заслуживает гораздо большего, но по какой-то безумной причине желает только ее.

Томас прижал ее ближе, и они переплели пальцы.

– Ты одна?

– Да, а ты? Как же та девушка, которая была на рынке?

– Тоже. То есть мы пробовали встречаться, но в ту минуту, как я тебя увидел, все закончилось. Я никогда не любил никого, кроме тебя. Никогда в жизни. Все, о чем я мечтал, – это быть с тобой.

Аннализа прижалась лбом к его груди, а потом подняла глаза.

– Я вся твоя, Томас. Все, что у меня есть, – твое. Навсегда.

Аннализа думала, что он ее сейчас поцелует, но он разнял их ладони и крепко, как никогда раньше, обнял ее. И Аннализа заново влюбилась в Томаса, забыв обо всем на свете. Она была самой счастливой и самой любимой женщиной на земле.

Отпустив ее, Томас сказал:

– Я даже не представляю, с чего нам теперь начать, но давай начнем с того места, на котором мы закончили? Я больше не проживу ни единого дня без тебя и без дочери.

Аннализа вытерла глаза и закивала. Он положил руки на ее талию, и они прильнули друг к другу, совсем как в тот вечер на уличном сеансе кино, когда впервые поцеловались. Зияющая дыра в ее сердце зарастала с каждой секундой. Это было чересчур, но именно то, что ей нужно, и когда их губы встретились, словно недостающий кусочек ее мира встал на свое место, и в душе взорвался невиданный прежде фейерверк красок.

Она обвила руками шею Томаса и притянула его к себе. Их страстный поцелуй поглотил все время, потерянное из-за лжи после Гавайев, и разжег угли, которые никогда по-настоящему не гасли.

Томас коснулся своих губ, которых только что касались ее губы, такой счастливый, что этого счастья хватило бы на всю жизнь.

– Если бы ты только знала…

– А я знаю, – ответила Аннализа, которая и сама была невероятно счастлива. Она знала, как сильно он по ней скучал, как скучал по их поцелуям, по их близости – потому что и сама чувствовала то же самое…

После долгого объятия они отстранились друг от друга, и Томас сказал:

– Я не знаю, как быть с сестрой.

Аннализа в какой-то степени хотела оправдать Эмму.

– Она была ребенком и боялась тебя потерять. Кроме того… – Аннализа вспомнила Эмму во время их первой встречи. – Кроме того, ей было плохо, Томас. Хуже, чем мне за всю жизнь.

– Что ж, а теперь она счастлива. – Томас отошел от потрясения и говорил тверже. – Почему бы и нет? Она добилась, чего хотела, и я не собираюсь смотреть на это сквозь пальцы. Она едва не разрушила наши с тобой жизни –