Развод в 45. Второй шанс - Аврора Сазонова

боли. – Мне гораздо важнее, критически важнее, чтобы ты жила по-человечески, в нормальных условиях.

Резко вырываю руки из её хватки. Делаю шаг назад, создавая физическую дистанцию:

– Нет и ещё раз нет. Я сказала своё окончательное решение. Не спорь со мной, Кристина, не заставляй повторять.

Дочь открывает рот, собираясь возразить. Но я смотрю на неё таким взглядом, каким смотрела когда она была непослушным ребёнком, что она мгновенно замолкает, проглатывая слова.

Тяжёлая тишина повисает в воздухе, давит на плечи. Только из-за окна настойчиво доносится пьяная ругань, смех, звон бутылок.

Артём неловко нарушает гнетущее молчание, прочищая горло:

– Мы принесли продукты, много всего. И кое-какие полезные вещи для дома, для обустройства.

Благодарно указывает на объемный пакет и несколько коробок у двери.

Устало киваю, пытаясь изобразить благодарность:

– Спасибо вам огромное, это очень важно для меня.

Начинаю помогать разбирать принесенное. Медленно достаем крупы в больших пакетах, консервы разных видов, макароны, чай, сахар, печенье. Новое постельное бельё, ещё пахнущее магазином. Мягкие полотенца. Моющие средства для уборки.

Кристина молчит всё это время, словно окаменела. Лицо застыло каменной маской. Губы сжаты в тонкую бледную линию, почти невидимую.

Молча раскладываем продукты на кухне в старые облупленные шкафчики. Аккуратно складываем бельё в покосившийся шкаф, где оно смотрится неуместно новым.

Дочь медленно подходит к окну тяжёлыми шагами, словно ноги наливаются свинцом. Смотрит во двор, и я вижу как напрягается её спина. Один из алкоголиков нагло справляет нужду прямо у помойки, раскачиваясь из стороны в сторону. Остальные громко хохочут, показывая пальцами, передают бутылку.

Кристина резко отворачивается, не в силах больше смотреть. Закрывает лицо руками дрожащими пальцами, плечи снова начинают трястись.

Быстро подхожу к ней, стараясь не шуметь. Осторожно обнимаю сзади, прижимая к себе:

– Поезжайте домой, дети мои. У вас наверняка полно дел на сегодня. Не тратьте на меня весь выходной день, проведите время вместе.

Дочь медленно разворачивается в моих объятиях. Отчаянно обнимает меня так крепко, что рёбра болезненно сжимаются. Прижимается лицом к моему плечу, и я чувствую как новые слёзы мочат ткань блузки.

– Звони каждый день без исключений, – хрипло шепчет она мне в плечо, голос дрожит от рыданий. – Слышишь меня, мама? Каждый божий день, утром и вечером. Если что-то случится, даже самое незначительное, сразу же говори мне. Я немедленно приеду, в любое время суток.

Мягко глажу её по спине успокаивающими движениями, как когда-то в детстве:

– Обещаю тебе, солнышко. Обязательно буду регулярно звонить.

Кристина болезненно отстраняется, словно отрывая от себя кусок. Яростно вытирает лицо ладонями, размазывая остатки туши чёрными полосами. Пытается улыбнуться через силу, изобразить бодрость. Совсем не получается, губы кривятся в жалкой гримасе.

Артём осторожно берёт её за руку, переплетая пальцы. Они медленно идут к выходу нерешительными шагами, словно не хотят уходить.

На пороге дочь внезапно оборачивается, и в глазах читается отчаяние:

– Я люблю тебя, мам, очень сильно люблю.

– И я тебя, солнышко моё, – шепчу я, стараясь чтобы голос не дрожал.

Дверь медленно закрывается с протяжным скрипом. Замок щёлкает с таким финальным звуком, словно отрезает меня от прежней жизни.

Остаюсь одна в мертвой тишине комнаты.

Гнетущая тишина давит на барабанные перепонки, наполняет пространство. Только снаружи настойчиво слышны пьяные голоса, надрывный лай собаки где-то вдалеке, монотонный грохот музыки из чьих-то открытых окон, бас стучит ритмично.

Медленно оглядываю квартиру остановившимся взглядом. Коробки стоят вдоль облезлой стены неровным рядом. Обои свисают целыми кусками, обнажая грязно-серый бетон. Грибок расползается в углах чёрными пятнами, похожими на болезнь. Провисший диван с торчащими пружинами выглядит как орудие пытки.

Мой новый дом на ближайшие месяцы, а может и годы.

Неуверенно подхожу к дивану волочащимися шагами. Тяжело опускаюсь на край. Пружины мгновенно впиваются болезненно в бёдра, давят на кости.

Достаю телефон из кармана дрожащими пальцами. Проверяю почту с замиранием сердца. Ни одного ответа на мои многочисленные отклики, даже автоматических отказов нет.

Упрямо открываю сайты вакансий снова, пролистываю бесконечные списки. Ищу хоть что-то подходящее, любую зацепку.

Нахожу новое объявление, выделенное жирным шрифтом: “Срочно требуется сиделка для пожилой лежачей женщины. График работы посуточно… Оплата …”

Торопливо набираю указанный номер трясущимися пальцами. Длинные монотонные гудки терзают нервы, отсчитывают секунды. Никто не берёт трубку, автоответчик не включается.

Разочарованно бросаю телефон на продавленный диван, он отскакивает от пружины.

Устало встаю, чувствуя как ноют колени. Медленно иду к грязному окну волочащимися шагами. Смотрю на серый безрадостный двор, залитый вечерними тенями. На покосившиеся обшарпанные скамейки с облупленной краской. На переполненные мусорные баки, от которых разносится тошнотворный запах даже через закрытое окно.

Стремительно темнеет, день уходит. Единственный фонарь во дворе не горит, разбитый или просто не работающий. Только тусклый свет пробивается из окон соседних квартир, создавая жёлтые прямоугольники на асфальте.

Возвращаюсь к дивану усталой походкой. Медленно достаю постельное бельё, которое принесла заботливая Кристина. Застилаю, разглаживая складки автоматическими движениями. Свежий запах порошка контрастирует с затхлостью квартиры.

Ложусь не раздеваясь, даже не снимая обувь. Натягиваю одеяло до подбородка, пытаясь согреться.

Смотрю в потолок невидящим взглядом. Жёлтые разводы от старых протечек медленно расплываются в наступающей темноте, превращаются в причудливые фигуры. Где-то настойчиво капает вода размеренно. Монотонно. Капля за каплей, отсчитывая секунды моей новой жизни.

За тонкой стеной внезапно начинается истошный крик, разрывающий тишину. Женский голос взвизгивает пронзительно, полный ярости:

– Ты где шлялся полночи, скотина последняя?!

Мужской грубо басит в ответ, слова едва различимы:

– Заткнись наконец, дура тупая!

Раздается оглушительный грохот, сотрясающий стену. Что-то тяжёлое падает с размаху, возможно стул или табурет. Посуда разбивается с громким звоном, осколки звенят, рассыпаясь по полу.

Женщина кричит ещё громче, надрываясь. Матерится отборным матом. Голос срывается в рыдания, переходит в всхлипы.

Мужчина яростно орёт в ответ, перекрикивая её. Отчётливо слышу глухие удары, ритмичные. Кулаком по деревянному столу? По стене? По чему-то мягкому?

Женщина пронзительно визжит от боли или страха. Плачет навзрыд, захлёбываясь слезами.

Инстинктивно зажимаю уши ладонями изо всех сил, давлю до боли. Совершенно не помогает, звуки безжалостно проникают сквозь тонкие картонные стены, словно их вообще нет.

Резко вскакиваю с дивана, не выдерживая. Быстро иду на крошечную кухню, стукаясь бедром о дверной косяк. Наливаю воды в стакан дрожащей рукой, вода расплескивается. Жадно пью торопливыми глотками, давлюсь. Руки трясутся так сильно, что стакан громко стучит о зубы, чуть не выбивая их.

Ставлю стакан в ржавую раковину со сколами. Тяжело возвращаюсь к дивану, спотыкаясь в темноте.

Снова