Убей меня, люби меня - Хэй Янь

Ее взгляд скользнул по бронзовому зеркалу, откуда на нее смотрела девушка с серовато-бледным лицом, безжизненность которого постепенно скрывали белила и румяна.

У Мэй Линь не было родственниц, которые могли бы сейчас расчесать ей волосы, как это принято в день свадьбы, поэтому ритуал совершала женщина, которая наносила краски. Расчесывая, она приговаривала благословения:

– Первым гребнем – до самых кончиков. Вторым гребнем – до седых волос. Третьим гребнем – до сыновей и внуков многочисленных…

Взгляд Мэй Линь затуманился. Он говорил, что она вся его без остатка. Он говорил, что она никому, кроме него, не может стать женой…

Раздались звуки соны[29], гонгов и барабанов, под ногами захлопали петарды, рассыпая алую бумагу в дыму. Мэй Линь, поддерживаемая Ди Тан и второй служанкой, ступила на устланный цветами ковер, держа в руках конец узла единения сердец[30]. Другой конец был у Цин Яня. Когда стержнем безмена откинули покрывало[31], Мэй Линь не подняла глаз, но слышала, как окружающие ахнули, вероятно, пораженные ее красотой.

Ее и так нельзя было назвать дурнушкой, но после того, как пудра скрыла болезненную бледность, на щеках девушки заиграл пленительный румянец, подчеркивая трогательную нежность черт. Мэй Линь умела сделать себя незаметной, но также знала, как засиять во всей красе. Сегодня ее свадьба, и, конечно, она должна быть самой красивой. Медленно подняв ресницы, она, как подобает невесте, робко взглянула на стоявшего рядом жениха.

Гости, пришедшие на свадьбу, разумеется, явились лишь из уважения к Мужун Цзинхэ и, скорее всего, про себя посмеивались над новобрачными. Разумеется, Мэй Линь не придавала значения этим взглядам. Но с сегодняшнего дня они с Цин Янем одна семья – и теперь никому нельзя над ним смеяться.

Ее взгляд был таким искренним, что смутил не только присутствующих, которые недоумевали из-за смены жениха, но и самого Цин Яня. В свадебном наряде он выглядел красиво и изысканно, взгляд его был нежен. Он больше походил на юношу благородных кровей, нежели на простого слугу и придворного евнуха. Встретив взгляд Мэй Линь, он сперва растерялся, но затем тепло улыбнулся – с легкой печалью и сожалением.

Уголки губ Мэй Линь дрогнули, и ее лицо озарила трогательная улыбка. Затем, следуя указаниям распорядителя, они начали свадебный обряд.

Первый поклон – небу и земле. Мэй Линь скользнула взглядом по гостям: на их лицах не было ни тени доброжелательности. Второй поклон – отцу и матери. У обоих не было родителей, только господин. Они склонились перед Мужун Цзинхэ – на его лице застыла холодная натянутая гримаса. Довольная собой Муе Ломэй смотрела на них слегка презрительным взглядом, а Юэ Цинь, не веря всему происходящему, был просто ошеломлен.

Поклон жениха и невесты друг другу. Теперь перед глазами Мэй Линь оказался Цин Янь, все с той же теплой улыбкой, в которой таилась невысказанная грусть. Когда чья-то высокая фигура, украдкой наблюдавшая за церемонией из-за колонны, бросилась прочь, печаль в его глазах стала еще глубже.

Мэй Линь внезапно стало нехорошо. Когда она поднималась, у нее на мгновение потемнело в глазах. Еще чуть-чуть, и невеста опозорилась бы у всех на виду. Но в этот момент на ее талию легла теплая рука, удержав от падения, что вызвало хохот присутствующих.

Эта рука сжала ее ледяные пальцы и повела в брачные покои. Мэй Линь шла за Цин Янем, глядя на его худую прямую спину, и внезапно тревога рассеялась – ее дни сочтены, значит, она не будет для него обузой.

– Сестрица! – раздался запыхавшийся голос Юэ Циня. Очевидно, он не понимал всего происходящего и погнался за ними.

Мэй Линь обернулась и мило улыбнулась ему без тени печали и уныния. Ее ярко-алый свадебный наряд полыхал на белом снегу словно цветущая водяная лилия. Юэ Цинь смотрел на нее как завороженный, и только когда пара скрылась в толпе, он постепенно пришел в себя.

«Сестрица сделала свой выбор, она… обязательно должна быть счастлива».

Мальчик обернулся к человеку, который еще недавно был женихом, но неожиданно стал распорядителем свадьбы. Как раз в этот момент Мужун Цзинхэ сжал чашку так крепко, что она лопнула у него в руке. Чай вперемешку с кровью потек между пальцев, окрашивая алым роскошные рукава, но величественное лицо по-прежнему оставалось каменным, как будто принц не чувствовал ни малейшей боли.

Юэ Цинь в замешательстве почесал затылок.

К ночи шум постепенно утих.

Мужун Цзинхэ метался по комнате взад и вперед, как зверь в клетке. В голове его то и дело всплывал ослепительный свадебный образ Мэй Линь, и то, как она смотрела на Цин Яня, и какой сияющей улыбкой она одарила Юэ Циня. За всю церемонию она так и не удостоила Мужун Цзинхэ своим взором. И когда глаза их случайно встретились, в ее взгляде не было ни радости, ни упрека, словно она относилась к нему так, как к зевакам вокруг. Когда же она смотрела на Цин Яня, то в глазах читалась неприкрытая нежность.

Он никогда не подозревал, что ее равнодушие станет для него невыносимым. Ему было невдомек, что до сегодняшнего дня взгляд этой женщины всегда следовал за ним. Даже несмотря на то, что он посоветовал ей отвар, лишивший ее дара речи, даже когда он ударил ее на глазах у Муе Ломэй, она никогда не сводила с него глаз. Но только до сегодняшнего утра… Отныне они стали чужими.

Отныне мы чужие…

Необъяснимое бешенство вспыхнуло в нем от этих слов, сдавливая сердце болью. Согнувшись, Мужун Цзинхэ оперся одной рукой о стол у окна, другую прижал к груди.

Отныне мы чужие. Эти слова снова и снова звучали в его голове, а перед глазами возникал нежный и робкий взгляд Мэй Линь, которым она одарила Цин Яня. Мужун Цзинхэ показалось, что сердце сейчас разорвется на части. Он смахнул предметы, стоявшие на столе, и, подняв глаза, внезапно заметил пышно цветущую сливу. Яркие, как языки пламени, цветы эффектно контрастировали с ночным снегом – бесподобная красота. Его ярость вспыхнула с новой силой. Не в силах сдержаться, он ударил кулаком рядом с окном. Раздался треск, и прекрасные цветущие ветви посыпались в снег, перемешанный с грязью.

– Что, сожалеешь? – послышался голос Муе Ломэй. В его холоде угадывалась едва уловимая обида.

Мужун Цзинхэ застыл на месте, не глядя на нее, и не ответил.

– Цзинхэ, ты сожалеешь, так ведь?

Муе Ломэй все же потеряла самообладание. Она не верила, что его сердце могло измениться – по крайней мере, отказывалась верить