Измена. Я умею быть сильной - Марта Заозерная

Она ведь немолода, да и стресса в последнее время было предостаточно. Знаю же, что мама всё пропускает через себя, по-другому у нее не получается. Несмотря на наше недопонимание, я люблю её очень сильно и желаю только добра.

– Просил же тебя не волноваться, – цокает Стас и недовольно поджимает один уголок губ. – Ничего критичного, сердце прихватило, но она успела вовремя мне позвонить. Сейчас прокапают пару дней, и будет как новенькая.

– Из-за чего она перенервничала? – не отлипаю от брата, хотя и вижу, что говорить он не хочет. – Ты же понимаешь, я всё равно узнаю.

Тяжело вздохнув, он поясняет:

– Да там ей рассказали невесть чего про твое расследование. Страшилок всяких. И про девочку украденную, и про задержание твоих бывших родственников… Ну и добавили от себя, мол, тебя серьезно ранили. Она сразу в слезы, ты ведь знаешь, как мама на всё реагирует. Язык бы им вырвал, честное слово, да только не знаю кому. Она не колется.

– Тоже мне, молоток! Ты почему не позвонил сразу? Я бы ей объяснила всё сама, удостоверила в том, что жива и здорова.

Брат награждает меня таким взглядом, что впору язык прикусить. Лет двадцать назад он им активно пользовался, чтоб меня домой загнать вечером. Многие думали, что он меня дома ещё и лупит, так устрашающе Стасик выглядел.

– Здоровая тоже нашлась! Свалились обе-две на мою голову, – обхватив мои пальцы, крепко их сжимает. – Мы с мамой волнуемся за тебя, мелкая. Когда ты уже работу сменишь? Не бабское это дело…

Теперь моя очередь негодовать. С Арсеньевым их точно знакомить не стоит, споются и будут поочередно мне мозг выклевывать на тему смены работы.

– Меня начальником уголовного розыска недавно звали, – припоминаю предложение, поступившее пару недель назад.

– В полицию? Час от часу не легче. Надеюсь, ты отказалась, – он поднимается на ноги и топает к пакету, который сам же и принес. – Я суп тебе тут сварил…

– Сам? Его и есть, что ли, можно? Или расчет на то, что мы в больнице находимся? Думаешь, откачают, вдруг что?

– Да иди-ка ты в пень, Викуля! Будешь выступать, я тебе бульон в глотку волью.

– Очень боюсь!

Насчет супа подкалываю его не просто так. Когда мы были мелкими, вернее, я пешком под стол ходила, а Стаса мама оставляла за старшего, был разок, когда он меня едва ли бодягой какой-то не накормил. Они с друзьями сварганили какое-то варево (вычитали в журнале), чтобы в нем покрасить футболки в модный – со слов брата – в то время коричневый цвет, и оставили кастрюлю на плите остывать. Брат об этом забыл, как и о том, что сваренный матерью суп вынес на балкон, чтобы он от жижи этой не провонялся, и со спокойной душой отправил меня обедать. Сказал, дескать, суп на плите.

Не горжусь этим, но в шесть лет мозгов у меня было немного, меня даже наличие тряпки в кастрюле не смутило. Когда он вошел, я мешала половником эту жижу, собираясь попробовать.

Глупошарая донельзя была.

Мы оба помним тот случай, и иногда я позволяю себе его подколоть.

После того как под его чутким контролем я обедаю, мы всё-таки идем к маме. Стас недолго сопротивляется, но всё же сдается, когда я заверяю его, что пойду сама, если он не проводит.

По дороге к её палате у меня дыханье спирает. С ужасом думаю о том, что могла её потерять. Я бы себе не простила, случись у нее инфаркт или что-то подобное.

Испытываю искреннее сожаление, что не помирилась с ней раньше. Возможно, тогда бы она сразу мне позвонила и всё узнала из первых уст.

– Ко мне дети пришли, – произносит она пугающе охрипшим голосом, когда мы в дверях появляемся. Представляет нас соседкам своим.

– Свободных одинарных палат в отделении не было, – шепотом поясняет Стас.

Так даже лучше. Оставь одну, и она себя ещё сильнее накрутит. Болтовня о внуках, рассаде и телепередачах всяким лучше общения с собственной совестью и подсознанием в целом. Чем старше я становлюсь, тем меньше люблю общение с самой собой, вроде и дельные мысли посещаю, но такие грустные, что тоска пробирает.

Мама не исключение, долгое одиночество наложило свой отпечаток. Сейчас я как никогда сильно сожалею о том, что она так и не встретила любимого человека.

Самореализация в детях – это неплохо, но очень тоскливо, когда они вырастают, и ты остаешься один. Вернее, наедине со всеми своими страхами, одиночеством и разбитыми мечтами.

Нет, при всей своей любви к маме я так точно не хочу. Я хочу быть уверена, что кому-то небезразлична, находить каждый день подтверждение этому в глазах родного и любимого человека.

Ловлю себя на мысли, что при упоминании «любимого» Макса больше не представляю. Он вообще всё реже всплывает в моей памяти. Наверное, отболело.

– Ты нас напугала, – наклоняюсь к маме и целую её в щеку. Глажу её по плечу. – Как себя чувствуешь, ма?

Не расплакаться бы.

Мы достаточно давно не виделись, и она успела похудеть и осунуться немного.

– Хорошо. Увидела вас, и лучше стало. Посиди со мной, – она подвигается к краю, освобождая для меня место. – Я извиниться хотела, Викуль.

Она говорит тихо, чтобы нас никто особо не слышал. Вроде бы ничего особенного, но я не могу собрать себя в кучу. Нервничаю.

Разве я могу её не простить? Никак нет. Да и не обижаюсь уже вовсе. Умом понимаю, что она хочет как лучше. Всегда. Только вот представление о счастье у нас разное. Так бывает. Не беда это вовсе.

– Всё в порядке. Я на тебя не обижаюсь совсем. Ты, главное, себя береги. Если не ты, кто за нашим оболтусом будет приглядывать?

Перевожу взгляд на брата, и он мгновенно закатывает глаза.

Стас тоже разводится, и дела у него, надо сказать, бодрее идут, чем мои. Его жена согласилась на новую просторную квартиру, авто и фиксированную сумму на их содержание. Делить сеть его кофеен не стала.

Хоть у кого-то есть здравый смысл.

С мамой проводим от силы двадцать минут. К концу разговора она уже пребывает в приподнятом настроении, но я вижу, что её в сон клонить начинает. Обещаю, что чуть позже зайду к ней, и мы со Стасом