Безупречная - Анастасия Аристова

лицо. На впалые щеки. На руки, которые лежали поверх одеяла — тонкие, с катетерами. Она была беззащитна, а я не понял.

Сколько раз у меня была возможность? Сколько раз я мог открыть этот проклятый планшет и прочитать про нее — не как про врага, а как про человека? Узнать, что она — не палач, а жертва. Узнать о метке. О “Беркуте”. О том, что ее тело принадлежит не ей.

Я мог умыкнуть ее на любой зачистке. Сымитировать ее гибель. Просто забрать и исчезнуть. Мы ушли бы в горы, я спрятал бы ее так, что даже Михаил не нашел. Она была бы свободна.

Но я не сделал. Потому что был трусом. Потому что ненависть была проще, чем прощение. Потому что признать свою ошибку означало признать, что я — дурак. Что я потерял семь лет из-за собственного упрямства.

Семь лет.

Она проходила через все эти операции. Через все эти эксперименты. Каждый день, когда ей приходилось надевать маску и делать вид, что она — его создание. Его вещь.

А я мог ее спасти. Мог. Много раз. Но я был слишком горд, чтобы посмотреть правде в глаза.

В груди поднималась такая ярость, что я боялся повернуться — если бы я сейчас посмотрел на кого-нибудь, зверь мог бы вырваться.

Но я сдержался.

Потому что теперь я знаю. И я больше не совершу этой ошибки. Я не буду прятаться от правды. Я не буду избегать того, что должно быть сказано или увидено.

Я закрыл ссылку и увидел другую.

“Дефлорация. Проведена 5.09.2214 в медицинском кабинете №7. Исполнитель — Каир Ворх.”

Дыхание сбилось. Я прочитал еще раз. И еще. Слова не складывались в осмысленную картину. Только имя Каира и слово “дефлорация” — они бились друг о друга в моей голове, не желая вставать рядом. Каир. Человек, которому она доверяет. Человек, который помог ей сбежать. Человек, который…

Я не хотел додумывать.

Я перечитал описание процедуры. Сухое, медицинское, бюрократическое:

“Объект доставлен в медицинский кабинет в 18:00. Присутствовал субъект 1847 (Каир) для проведения процедуры. Объект находился в сознании, без признаков сопротивления. Процедура проведена согласно протоколу №7-С. Нарушений не выявлено. Запись видео прилагается.”

Без признаков сопротивления.

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тягучее. “Без признаков сопротивления.” Конечно, без признаков. Потому что сопротивляться — означало умереть. Потому что ее отец стоял за дверью и ждал. Я все это понимал, но принять не мог.

Я проверил звук на планшете — выключен. Хорошо.

Пальцы дрогнули, когда я нажал “воспроизвести”.

Экран засветился, и я увидел ее. Ту Эвелин, которой не было на фото в отчетах — не с пустыми глазами. Она была живой. Напуганной. Но живой.

Она стояла у медицинского кресла. На лице застыло напряжение. Она ждала. Боялась. Знала, что должно случиться.

Каир стоял в стороне. Холодный, деловой, с планшетом в руке. Он сказал что-то. Ее плечи дрогнули. Потом он подошел ближе.

Ее пальцы сжались на застежке штанов. Она не смотрела на него. Она смотрела прямо на камеру. Я видел, как дрожит ее рука. Как она на секунду замирает, будто собираясь с силами. Медленно, подчиняясь неумолимому приговору, расстегнула застежку. Каир стоял рядом — слишком близко, слишком уверенно. Он протянул к ней руку. Я остановил воспроизведение, свернул все окна.

Я не мог смотреть дальше. Не мог видеть, как его руки касаются ее. Как он делает то, что приказал Михаил. Как она застывает, позволяя этому случиться, потому что у нее нет выбора.

Я заставил себя дышать. Медленно. Глубоко.

“Она сказала, что он помогал ей. Что он был на ее стороне.” — произнес тихо зверь, видимо пытаясь зацепиться хоть за что-то, что поможет не упасть в тьму.

Но видео говорило другое. Видео показывало, как он стоял рядом и смотрел. Как он позволил этому случиться.

Я посмотрел на Анну, не видя ее.

— Я все же покину вас. — я заставил себя говорить ровно. Планшет аккуратно положил на стол, чтобы не разбить.

Она подняла на меня взгляд. Ее глаза были внимательными, изучающими. Она видела что-то в моем лице — что именно, я не знал. Но она кивнула.

Я посмотрел на Тимофея, встретился с ним взглядом:

“Тим, — обратился мысленно, — ты останешься с Эвелин. Если что-то изменится — сразу зови. Понял?”

“Понял,” — ответил он.

Я вышел в коридор. Прислонился к холодной стене и закрыл глаза.

“Каир.”

Имя жгло изнутри. Я знал, что Эвелин доверяет ему. Знал, что он помогал ей. Но видео стояло перед глазами — его рука, тянущаяся к ней. Ее сжатые плечи. Ее взгляд.

Она сказала, что он ее друг. Что он спас ее. Но я видел это видео. Он не спас ее тогда. Он сделал то, что приказали.

Я сжал кулаки. Когти вырвались наружу — коротко, остро. Я заставил себя убрать их, сосредоточиться на дыхании.

Я открыл глаза и мысленно потянулся к Дэмиану.

“Дэм. Ты слышишь меня?”

Ответ пришел почти сразу — Дэмиан был рядом, в пределах досягаемости для ментальной связи.

“Слышу. Ты как?”

“Я в порядке. Где Каир?”

Тишина. Дэмиан явно почувствовал напряжение в моем голосе. Он знал меня слишком хорошо.

“В главном зале, за стеной. Просматривает данные с вертолета. Ян, что случилось?”

“Ничего, — ответил я. — Просто хочу с ним поговорить.”

Я оттолкнулся от стены и пошел по коридору. Я должен был увидеть Каира. Я должен был посмотреть ему в глаза.

Коридор тянулся бесконечно — серые стены, редкие лампы, собственные шаги, которые отдавались металлическим эхом. Я почти не замечал их. Не замечал запаха старого бетона, не замечал холода, который пробирался сквозь одежду. В голове — пустота. Только одна мысль, повторяющаяся с каждым шагом: Каир.

Пальцы сжаты в кулаки. Дыхание ровное — слишком ровное. Я заставлял себя дышать медленно, чтобы не сорваться. Чтобы не обернуться. Чтобы дойти.

Свернул направо. Еще один коридор — шире, светлее. Где-то впереди гудели вентиляционные системы. Я почти не смотрел по сторонам — только вперед. Там, за поворотом, мелькнула фигура. Я ускорил шаг, не отдавая себе отчета в этом.

Главный зал. Просторное помещение с высоким потолком и длинным столом в центре. На столе — развернутые планшеты, карты, какие-то чертежи. Свет падал сверху, резкий, белый. У дальней стены, вполоборота стоял человек. Он склонил голову над планшетом так, что темные волосы, длиннее, чем у большинства воинов