Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

тут разнюнилась из-за мужчины, который по определению не может быть твоим. Соберись, тряпка!»  — пронеслось в тишине ее сознания, звуча отчаянно и беспомощно. — «Почему мне так больно? Это же просто внимание мужчины. Временное. Обусловленное обстоятельствами. Я же взрослая женщина, я должна быть мудрее».

Терпеть эту внутреннюю бурю стало невыносимо. Словно на автомате, движимая давней привычкой заливать раны работой, она отбросила одеяло и спустилась с постели. Ноги сами понесли ее к небольшой треноге в углу комнаты, где стояли ее личные запасы трав. Если разум не мог унять боль, то тело сможет. Она нуждалась в ритуале, в знакомом, успокаивающем действии, которое вернуло бы ей хоть тень контроля.

Она попыталась найти рациональное объяснение, притупить остроту чувства логикой.

«Потому что он мой друг? Единственный человек здесь, кто меня понимает? Кто видел мою уязвимость и не воспользовался ею?»

Мысль показалась ей жалкой и фальшивой. Друг? Разве от потери друга сжимается горло и холодеет в груди? Разве при виде друга с другой женщиной мир окрашивается в цвет ядовитой зелени?

«Нет... Не поэтому».

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыла картина: легкий, фамильярный жест леди Хан, ее пальцы на его руке.

«Потому что она может. Может свободно к нему прикоснуться, посмотреть в глаза, сказать все, что захочет. Ее не осудят. Ее не назовут наглой служанкой. А я...»

Дрожащими от нервного напряжения руками она зажгла маленькую масляную лампу. При свете пламени ее тень, гигантская и искаженная, затанцевала на стене. Она достала крошечный бронзовый котелок, налила в него воды из глиняного кувшина и поставила на треногу над пламенем свечи. Пока вода грелась, ее пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужные сосуды. Ромашка, чтобы успокоить нервы. Мята, чтобы прояснить ум. Щепотка лаванды, чтобы отогнать навязчивые мысли. Она насыпала травы в ступку и начала растирать их пестиком. Ритмичные, монотонные движения, глухой стук фарфора о фарфор — этот звук был ей лекарством сам по себе. Она вдыхала поднимающийся аромат — сухой, пыльный, травяной — и он был таким знакомым, таким реальным в мире, где все остальное вдруг стало зыбким и ненадежным.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Давно забытое чувство стыда и неполноценности, знакомое еще со школы, накрыло ее с головой. Она снова была девочкой-изгоем, которую не берут в свою игру благополучные сверстницы.

«Она имеет на него право. А я — нет. Вот в чем корень. Вот откуда эта звериная злоба и это унижение».

Но и это было не все. Глубже, под слоями обиды и ущемленной гордости, копошилось нечто более темное и страшное. Нечто, в чем она боялась себе признаться.

«Он смеется с другой...» — мысль пришла тихо, но с разрушительной силой. — «Он делится с ней своими воспоминаниями, своим миром. Миром, в котором мне нет места. Она напоминает ему о том, кем он был... а я знаю только того, кем он стал. Я — его настоящее. А она — часть его прошлого. И, возможно... будущего».

Вода в котелке закипела, и она вылила в нее растертые в порошок травы. Сразу же комната наполнилась густым, влажным паром, пахнущим сеном, ментолом и цветами. Аромат был успокаивающим, но сегодня он казался ей горьким упреком. Она наблюдала, как травы кружатся в воде, окрашивая ее в бледно-золотистый цвет, и думала, что ее чувства так же запутаны и неконтролируемы, как этот водоворот в крошечном котелке. Она процедила отвар через тонкое ситечко в маленькую пиалу. Жидкость была прозрачной, как слеза, и пахла покоем, которого она была лишена.

И тогда, отбросив все защитные покровы, весь самообман и все попытки приуменьшить свою боль, она наконец добралась до страшной, обжигающей истины. Она лежала в ее душе, как раскаленный уголь, все это время.

«О, боги...» — ее губы беззвучно шевельнулись в темноте. — «К чему вся эта ревность? Эта боль? Эта паника при мысли, что он отвернется?»

Ответ пришел не как озарение, а как приговор, который она сама себе вынесла, перебрав все улики.

«Потому что... я влюбилась в него».

Слова, произнесенные мысленно, прозвучали с пугающей, абсолютной ясностью.

«По-настоящему. Безнадежно и глупо».

Она поднесла пиалу к губам и сделала небольшой глоток. Горечь ромашки и холодок мяты обожгли язык, и она снова почувствовала ту самую, знакомую горечь, но на сей раз — физическую, настоящую. Она выпила отвар до дна, чувствуя, как тепло разливается по желудку, обещая покой, который был лишь иллюзией. Она знала, что никакая трава не сможет выжечь из сердца признание, которое она только что сделала. Это было лекарство для тела, а ее рана была в душе.

И это не было похоже на то, что она чувствовала к Дмитрию в начале их отношений. Та была юношеской влюбленностью, ожиданием «долго и счастливо», которое быстро разбилось о быт и взаимное непонимание. То, что она чувствовала к До Хёну, было взрослым, выстраданным чувством. Оно родилось не из надежд, а из разделенного одиночества, из взаимного уважения к ранам друг друга. Эта любовь была прочнее и страшнее, потому что знала цену риску и боли, но все равно проросла сквозь асфальт запретов и условностей.

Любовь к Дмитрию делала ее слабой, заставляла подстраиваться. Любовь к До Хёну... она была иного порядка. Она не ослабляла ее, а наоборот, давала силу. Но эта сила была опасной. Она заставляла забывать об осторожности, толкала на безрассудные поступки вроде той дурацкой шутки на кухне. Она размывала границы, стирала защитные линии, которые она так долго выстраивала. Теперь, чтобы ранить ее, не нужно было лишать статуса или изгонять из дворца. Достаточно было бы всего одного равнодушного взгляда с его стороны. Он получил над ней такую власть, какой не имел никто и никогда.

Признание было подобно падению в ледяную воду. Оно перехватило дыхание и заставило сердце бешено колотиться, пытаясь вырваться из груди. Не симпатия. Не влечение. Не благодарность за защиту. А любовь. Та самая, от которой нет лекарства, которая делает тебя уязвимым и сильным одновременно, которая окрашивает мир в новые цвета и может в один миг обратить его в пепел.

Она любила его. Любила его молчаливую силу и ту хрупкость, что он открывал только ей. Любила его редкую, так искренне звучащую улыбку. Любила то, как он смотрел на нее — не