Те самые Сейморы - Саванна Роуз

поставив под удар. И вот я оказалась мишенью для гнева, который должен был быть направлен на нее. Не то чтобы это имело значение, правда? Если они убийцы, то они убийцы, неважно, кого убивать. Просто… я не хотела, чтобы это была я.

— Дай мне последний шанс, — рыдала я в грубый ковер багажника. — Один шанс поступить правильно. Один шанс быть умной, пожалуйста. Клянусь, буду осторожнее. Клянусь.

Я вкладывала в эти слова все свое существо. Если я выберусь отсюда живой, я не буду делать ничего, что привлекает внимание. Я оставлю Сейморов в полном покое. Я буду следовать инструкциям на предупредительных знаках, не буду ходить под лестницами и никогда не буду превышать скорость. Я буду наносить солнцезащитный крем даже в пасмурные дни, никогда не возьму в рот сигарету, я даже буду менять батарейки в датчике дыма до того, как они сядут. Я не буду общаться с Джулианной, Мэйси или Джоан. Меня больше не втянут в их дурацкие розыгрыши, выходки или грехи.

Мой список становился все длиннее и длиннее, и я знала, что даю обещания, которых не смогу сдержать. Но это упражнение помогало мне успокоиться, заставляя поверить, что у меня есть какой-то контроль над судьбой.

К тому времени, когда машина наконец остановилась, я уже смирилась с жизнью в монашеском воздержании и служении… но сначала — выбить все дерьмо из того, кто меня сюда посадил, и бежать сломя голову.

Я услышала, как водитель вышел из машины, и вздрогнула от хлопка захлопнувшейся двери.

Каждая мышца напряглась в ожидании, но ничего не произошло. По крайней мере, какое-то время. Я услышала, как подъехала еще одна машина, затем пару приглушенных голосов.

Я напряженно прислушивалась, дышала еще реже, но голоса были очень тихими и все больше удалялись. А потом еще что-то. Другая машина, звук гравия, взбиваемого колесами, и затем — тишина. Голоса исчезли совсем. Я не была уверена, замолчали ли они или просто отошли слишком далеко, чтобы их было слышно. Не то чтобы это имело значение. Я все равно слушала, сжала кулаки и ждала.

Прошли минуты. Пять, а возможно, и десять, и наконец снова послышались звуки, движение.

Одна дверь машины захлопнулась. Затем другая. Не той машины, в которой я была. Двигатель заревел, снова не от моей машины.

Паника нахлынула, и мне стало все равно, сколько кислорода я трачу в этом затхлом багажнике. Я кричала и выла, умоляла и проклинала. Я, блин, умоляла, чтобы меня выпустили. Другая машина уехала, и мои крики превратились в рыдания.

Я ждала, едва осмеливаясь дышать, убежденная, что кто-то вот-вот откроет багажник, молясь, чтобы кто-то открыл его, но никто не открывал. Я не поняла сразу. Думаю, я просто не хотела понимать. Но вскоре это стало невозможно игнорировать. Мне пришлось принять, что никто не откроет багажник. Все мои фантазии о побеге были лишь фантазиями. Я никуда не денусь.

Мои похитители оставили меня здесь умирать.

ГЛАВА 40

Неважно, как сильно человек напуган: если делать нечего, смотреть не на что, и думать не о чем, кроме того, как много вокруг ничего, в конце концов мозг сдаётся и начинает сам создавать себе занятия. Обычно для этого требуется, чтобы хозяин мозга спал. Я не знала, когда мои мрачные фантазии превратились в мрачные сны, и не знала, как долго я проспала, но в конце концов потребность сходить в туалет безжалостно выдернула меня обратно в мою мрачную реальность.

Первое, что я заметила после моего ноющего мочевого пузыря, — я всё ещё жива. Я не была уверена, что чувствую по этому поводу в тот момент. Второе, что я заметила, — бледная полоска света над головой, очерчивающая контур дверцы багажника. Это объясняло, почему я ещё дышу — будь он таким же герметичным, как я сначала подумала, я бы, наверное, вообще не проснулась. А если бы не проснулась, то, возможно, не пришлось бы лежать и размышлять о последствиях того, что я обмочусь, когда у меня не будет возможности потом отползти от лужи.

Я попыталась сообразить, где я припаркована, но почти сразу сдалась. В Старлайне было слишком много мест, где брошенная машина может оставаться незамеченной месяцы, годы или дольше. Во время одной из вылазок с Китти Мэй мы наткнулись на скелет «Фольксвагена» 1976 года, сквозь который проросло целое дерево. Я содрогнулась при мысли о дереве, растущем сквозь этот багажник и обнажающем мои жуткие останки.

«Вот тебе материал для документалки», — с обидой подумала я о несуществующем режиссёре, который, уверена, был бы совершенно чужд таких мрачных наклонностей, даже если бы и существовал.

Я наблюдала, как свет становится ярче, а затем меняется. Спустя какое-то время — час, может, чуть больше, как я прикинула, — я поняла, что всё поняла неправильно.

Я не умру от удушья, жажды, голода или разрыва мочевого пузыря (что с каждой минутой становилось всё более вероятным); я умру от теплового удара.

В багажнике уже становилось некомфортно душно. Конечно, на дворе был октябрь, но это Техас. К полудню температура поднимется до 25–28 градусов, и я буду заживо сварена в этой металлической коробке.

На мгновение, хотя и короткое, мне стало интересно, что подумают мои родители, когда приедут в пустой дом. Сколько они будут ждать, прежде чем заявить о моём исчезновении, или заявят ли вообще. Вспомнят ли они время, проведённое со мной, и все те часы, дни и недели, которые они выбросили на ветер.

Пожалеют ли они?

Подумают ли, что сделали всё правильно?

Решат, что я умерла счастливой?

Или, может, подумают, что я просто сбежала?

Думать о них было больно, и я бросила свои мысли в другом направлении. Джулианна, Мэйси, Джоан, что они подумают и что почувствуют?

Я уже представляла, как Джулианна проклинает меня у могилы, говорит «я же говорила» и ещё больше разжигает в себе ненависть к Сейморам. При всех её недостатках, думаю, она будет искренне опечалена. Остальные тоже, но если Джулианна бросится мстить, они будут парализованы страхом. Особенно Джоан.

Струйки пота капали со лба и смешивались со слезами, стекавшими по щекам. Я скрестила пальцы и тихонько помолилась, чтобы вся моча в мочевом пузыре каким-то волшебным образом превратилась в пот, и вскоре мне бы больше не хотелось писать. Не то чтобы это имело значение, правда? Мёртвая есть мёртвая, и я не верила, что смогу наблюдать за тем, что станет с моим телом,