Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Сделать ее своей — не тайной наложницей, а…» Он не смел додумать эту мысль до конца, но она уже упала в его сознание, как семя.

Внезапно Ари подняла голову, словно почувствовав его взгляд. Ее глаза встретились с его, и в них не было ни страха, ни подобострастия, лишь тихое, вопрошающее узнавание. Она увидела его. Увидела не маску сановника, а смятение в его глазах, напряжение в его позе.

В этот миг все его «должен» рассыпались в прах. Он почувствовал головокружение, как будто почва уходит из-под ног, а единственной точкой опоры в рушащемся мире был ее спокойный, вопрошающий взгляд.

Внезапно он почувствовал себя не могущественным принцем, а капризным мальчишкой, у которого хотят отобрать единственную дорогую игрушку.

«Нет! — закричало внутри него что-то первобытное и неподконтрольное. — Я не отдам! Она — моя!»

Это было эгоистично, безрассудно, глупо. Но это было честно. Логика отступила, сметенная этой волной инстинктивного, яростного желания обладать, защищать, не отпускать.

Он не смог отвести взгляд. Не смог сделать то, что велел долг — кивнуть холодно и пройти мимо. Он стоял, пригвожденный к месту, чувствуя, как стены его сопротивления рушатся под тихим напором ее взгляда.

Сохи, заметившая своего господина, испуганно ахнула и бросилась ниц. Но Ари лишь медленно поднялась с земли, отряхнула руки от сора и сделала ему легкий, почтительный поклон. В ее движении не было ни капли подобострастия, лишь естественная грация и то самое, невысказанное понимание. Она видела напряжение в его плечах, сжатые челюсти — она читала его тело так же легко, как он читал секретные донесения. И в ее поклоне была не только почтительность, но и молчаливая поддержка, принятие его борьбы, какой бы она ни была.

До Хён сделал шаг из-за дерева. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но он знал — она видела. Видела его борьбу. И, возможно, понимала ее причину.

— Продолжайте, — произнес он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Полезное знание. Умение отличать полезное от ядовитого… крайне ценно в наших краях.

Он говорил о грибах, но взгляд его говорил о другом. О придворных интригах, о лести, о скрытых угрозах. И о них самих.

Он резко развернулся, чтобы уйти, пока не сделал чего-то непоправимого — не заключил ее в объятия здесь, на глазах у притихшей от страха Сохи. Каждый шаг от нее давался ему с нечеловеческим усилием, будто он отрывал от сердца кусок живой плоти.

Но, отойдя на несколько десятков шагов и скрывшись за поворотом галереи, он остановился, тяжело дыша. Кулаки его были сжаты до белизны в костяшках.

«Нет, — прорычал он сам себе, и в этом слове не было сомнений. — Я не отступлю».

План начал выстраиваться в его голове с четкостью военной операции. Во-первых, найти старые долги или заслуги рода Хан, которые можно представить императору в выгодном свете. Во-вторых, нейтрализовать Главного Лекаря Пака, самого яростного клеветника Ари. В-третьих, постепенно, через доверенных лиц, распускать слухи о ее незаурядном уме и преданности, готовя почву для ее возвышения. Это займет месяцы, возможно, год. Но у него есть время. И теперь есть цель.

Он не будет отдаляться. Он не позволит условностям и страхам украсть у него это хрупкое, едва распустившееся чувство, которое стало для него дороже власти, дороже одобрения двора, дороже, пожалуй, самой собственной жизни.

«Я решусь на этот шаг, — пообещал он себе с тихой, стальной решимостью. — Я сделаю все возможное. Все, что в моих силах. Я выстрою вокруг нее такие стены, такие крепости, что ни один ядовитый взгляд, ни одно злое слово не достигнут ее. Я превращу ее уязвимость в нашу силу».

Он не знал, как именно он это сделает. Но он знал, что будет защищать это светлое, теплое, пугающее и прекрасное чувство, что поселилось в его груди. Защищать ее. Защищать их. Пусть даже для этого ему придется перевернуть с ног на голову весь этот прогнивший дворец. Решение было принято. И с ним пришло странное, давно забытое чувство — предвкушение битвы, ради которой стоило жить. Его внутренняя война закончилась. Теперь начиналась война за нее. И он был готов объявить ее целому свету.

Он выпрямил спину, и его взгляд, прежде полный смятения, теперь стал ясным и острым, как отточенный клинок. Возвращаясь в свои покои, он уже не видел вокруг себя безликих стен и придворных. Он видел поле будущей битвы. И на этом поле он был уже не защитником трона, а завоевателем, идущим на приступ ради одной-единственной цели. С этого дня его жизнь обрела новый, ослепительный смысл. Все, что было до этого, казалось ему лишь подготовкой, долгим и унылым ожиданием. Теперь ожидание закончилось. Началась эра Хан Ари.

В ту же ночь, в своих покоях, он развернул перед собой чистый свиток. Но это был не доклад для Амгун и не прошение Императору. Это был его личный, тайный манифест. Надпись, выведенная твердыми, решительными иероглифами, гласила: «Стратегия возвышения рода Хан и нейтрализации противников».

Он обмакнул кисть в тушь, и его рука не дрогнула ни разу. Сомнения остались в том саду, за стволом кедра. Теперь здесь, в тишине его кабинета, рождался не просто план. Рождалось будущее. Его будущее. Их будущее. И он не позволит никому и ничему встать у него на пути.

Глава 45: Немая просьба

Решение, принятое До Хёном, не принесло мгновенного покоя. Напротив, оно обострило каждое чувство, сделало каждый взгляд, каждое мимолетное касание мучительным и сладким осознанием того, что теперь между ними существует тайный заговор. Он больше не отводил глаз. Его взгляд теперь задерживался, насыщенный тихим, всепоглощающим смыслом.

Ари чувствовала эту перемену каждой клеткой своего существа. Она была не глупой девочкой, а взрослой женщиной, и этот новый, сфокусированный голод в его взгляде был ей знаком до мурашек. Рита Соколова мгновенно распознала в нем чисто мужское, не замаскированное более уважением или любопытством, желание.

«Он смотрит на меня как на женщину, — пронеслось в голове с одновременным трепетом и страхом. — Он решил, что я — его цель».

Прошлая жизнь, сыновья, долг перед самой собой — все это отступало перед простым, животным фактом: она была желанна. А она, если отбросить все условности, тоже желала. Его сила, его ум,