Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Все замерли в ожидании одобрения принца. Ари смотрела на это зрелище с отстраненным научным интересом. В ее прошлой жизни она бы, возможно, содрогнулась. Но сейчас, после всего пережитого, вид готовящихся к смерти существ вызывал лишь странную, горькую иронию. Вся ее жизнь здесь была одним большим «вьюном в миске» — попыткой выжить в чужой, враждебной среде.

«Мы все здесь — вьюны, — промелькнуло у нее в голове. — Мечемся в своих стеклянных мисках протокола и иерархии, делая вид, что от нас что-то зависит».

Ирония была настолько горькой и точной, что требовала выхода. И в этот миг она посмотрела на напряженную спину До Хёна и подумала: «А он-то кто? Самый большой вьюн в самой большой миске». И эта мысль показалась ей до смешного правдивой.

Мысль пришла спонтанно, рожденная усталостью, стрессом и тем чувством свободы, которое дарили ей эти прогулки с ним. Прежде чем разум успел ее остановить, слова уже сорвались с губ. Она сказала это абсолютно невозмутимым, почти задумчивым тоном, глядя на извивающихся созданий:

— Выглядит так, будто они еще не поняли, что игра окончена. — Она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание окружающих. — Может, предложить им карты для утешения? Чтобы скрасить последние моменты.

Сначала наступила гробовая тишина. Повар побледнел, как полотно, решив, что его деликатес оскорбил высокую гостью. Придворные, сопровождавшие До Хёна, застыли с каменными лицами, не веря своим ушам. Служанка осмелилась шутить? И над едой, предназначенной для Императора? Это было неслыханно. Ким Тхэк не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

Ари почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. «Господи, что я наделала? Я перешла все границы. Сейчас он…»

Она рискнула взглянуть на До Хёна. Он смотрел на нее, и на его лице читалось не гнев, а полное, абсолютное изумление. Его брови поползли вверх, губы дрогнули. Он, казалось, переваривал ее слова, переводя их с языка абсурда на язык реальности.

Сначала он издал сдавленный звук, похожий на попытку сдержать кашель. Плечи его задрожали. Затем этот звук вырвался наружу — короткий, хриплый взрыв смеха. Сдержать его было невозможно. Голова До Хёна запрокинулась, и по всей кухне, оглушительно, громогласно прокатился его смех. Настоящий, громовой, грудной хохот, от которого, казалось, задрожали медные котлы на стенах.

Это был не тот сдержанный смешок, что она слышала раньше. Это был смех человека, которого по-настоящему, до слез, разобрало. Он смеялся так, как не смеялся, возможно, с детства. Звук был настолько непривычным и мощным, что все присутствующие онемели еще сильнее, глядя на принца, будто на призрака.

Сохи, стоявшая за спиной Ари, тихо ахнула и вжалась в ее спину, но в ее глазах, полных страха, читалось и смутное восхищение: ее госпожа смогла рассмешить самого грозного принца!

Ари стояла, чувствуя, как ее лицо горит огнем, но в груди расцветает странное, ликующее чувство. Она видела в его глазах не гнев, не осуждение, а чистый, безудержный восторг. Восторг от неожиданности, от абсурда, от этой щепотки сумасшедшего здравомыслия, которое она привнесла в его строго регламентированный мир.

Ее, как удар током, пронзила память. Она вспомнила, как однажды, после тяжелого родительского собрания у Артема, они с Дмитрием шли домой. Учительница отчитала их за «недостаточное внимание к воспитанию», и, чтобы снять напряжение, увидев на дороге нахохлившегося воробья, язвительно бросила: «Смотри, твой коллега. Тоже, наверное, на собрании был, теперь дуется».

Дмитрий не просто хмыкнул. Он обернулся к ней с раздражением, которое копилось годами.

«Вот видишь, Рита, в этом вся твоя проблема. Вместо того чтобы серьезно проанализировать ситуацию, ты превращаешь все в шутку. Ты не хочешь взрослеть».

Ее шутка была для него не спасательным кругом, а еще одним камнем на дне их общего несчастья. Он не просто не понял — он осудил сам механизм ее психической самозащиты.

А здесь… здесь ее самая дурацкая, отчаянная шутка была встречена таким искренним, оглушительным хохотом, что, казалось, сдвинулись стены дворца. Разница была настолько разительной, что на мгновение ей перехватило дыхание. Она чувствовала себя не осужденной, а… празднуемой.

— Карты… для утешения… — проговорил он наконец, с трудом переводя дух и вытирая выступившую на глазах влагу. — О, Небеса… Хан Ари, твой ум… он неиссякаемый источник сюрпризов.

Ким Тхэк видел не просто смех. Он видел политическое землетрясение. Его мозг, выверенный до мелочей, мгновенно проанализировал последствия.

«До этого момента ее влияние было основано на полезности. Теперь оно будет основано на уникальности. Полезного слугу можно заменить. Уникального человека, способного рассмешить Железного Принца, — нет».

Он видел, как меняются лица придворных: от ужаса к замешательству, а затем к робкому подражанию — несколько человек уже неуверенно ухмылялись, глядя на смеющегося повелителя.

«Она только что изобрела новый вид власти при дворе — силу личного обаяния, столь сильного, что оно отменяет иерархию. Это опаснее, чем любое зелье. И контролировать это невозможно».

«С сегодняшнего дня, — холодно констатировал он про себя, — ее враги станут яростнее, а союзники — преданнее. Одни увидят в этом непростительную фамильярность, другие — знак высочайшего доверия. Равнодушных не останется. И мне придется пересмотреть все планы ее защиты».

Повар, видя, что принц не в гневе, а в прекрасном расположении духа, робко улыбнулся. Напряжение в воздухе сменилось недоуменным, но облегченным оживлением.

Эта шутка, брошенная в душном царстве кухни, вмиг облетела дворец. К вечеру история обрастала деталями. В одной версии Ари не просто пошутила, а загадала Принцу загадку, которую тот не мог разгадать три дня. В другой — Принц Ёнпхун смеялся так, что у него пошла кровь носом от напряжения. Но суть была едина: Хан Ари обладала магией, способной растопить лед в сердце самого недоступного человека в королевстве. Для одних это делало ее святой, для других — колдуньей. Но для всех без исключения она теперь была не просто травницей, а Феноменом. И этот статус был прочнее любого официального назначения, потому что был выкован не указами, а человеческим смехом — самой редкой и ценной валютой в стенах дворца.

Позже, когда они покидали кухню, До Хён, все еще с легкой улыбкой на губах, сказал ей тихо, на ходу:

— Ты сегодня не только проверила запасы, но и вдохнула в этот каменный мешок немного… жизни.