Пять минут жизни - Эмма Скотт

– Спойлер: сегодня ночью ты опять не выспишься.

Он издал смешок, который смягчил острые углы его черт.

«Он в порядке. Мы в порядке, и мы в Нью-Йорке. Не стоит себя накручивать».

Пока мы гуляли по музейным галереям, мое художественное образование вернулось ко мне вместе с моей любовью к живописи. Мы стояли перед вермееровской молодой женщиной с кувшином воды, и я с благоговением смотрела на ее красоту.

– Это солнечный свет, – сказала я. – Видишь, как он наводняет комнату? Как блестит на кувшине и стекле в окне. Вся эта синева и золото… – Я покачала головой. – Такой простой момент, что становится почти неземным. Что-то божественное есть в этой молодой женщине, в том, как она открывает окно, чтобы впустить утро.

Я любовалась картиной, пока не обнаружила, что Джимми смотрит на меня со странным ностальгическим выражением на лице.

– Что такое?

– Я вспомнил наш первый разговор. Как мы стояли перед картиной в «Голубом хребте». Ты описывала, как свет падает на плод.

– Я помню.

Он кивнул.

– Но это продолжалось недолго. Тот идеальный момент.

– Тогда – нет, – сказала я. – Теперь – да.

Его глаза смотрели на меня так, как я смотрела на Вермеера. Джим кивнул и перешел к следующей картине.

Мы прошли по музею и попали в египетские галереи, которые я так мечтала увидеть. Но теперь они не тронули меня так, как Вермеер.

– Мне нравятся артефакты, – пояснила я, когда мы шли мимо ярко-синего бегемота в витрине. – Я люблю историю и ритуалы. Это никуда не делось, но…

– Но что? – спросил Джимми.

Я положила руку на стеклянную витрину, где висело полуразрушенное каменное лицо правителя; от его глаз и головы ничего не осталось.

– Не знаю, – пробормотала я. – Все по-другому. Будто та часть меня, которая была одержима Египтом, теперь исчезла.

Я не могла сформулировать мысль, пока мы не направились к крылу Саклера и не встали перед храмом Дендура, который перевезли из Египта кирпичик за кирпичиком через всю Атлантику и собрали здесь.

Я ожидала, что у меня захватит дух при виде храма и двух огромных статуй, которые его охраняли. Но я вздрогнула и потерла руки.

– Могила.

Джимми посмотрел на меня сверху вниз.

– Нет, – поправилась я. – Это святилище, а моя амнезия… Вот как это ощущалось. Могила, а «Голубой хребет» был пирамидой, где хранились все вещи, необходимые мне для жизни. Но это была не жизнь. Вот жизнь, и мне больше не нужна пирамида. Я свободна.

Мы стояли бок о бок перед памятником. Я вдохнула через нос и выдохнула.

– Ладно, – сказала я, сунув руку в ладонь Джимми. – Идем дальше.

Мы направились на выставку Леонардо да Винчи и оставались там до тех пор, пока не увидели столько, сколько мог выдержать Джимми, прежде чем ему стало скучно, – а потом вернулись к яркому солнцу, и пространство между нами уже не казалось таким уж большим.

– Пункт номер два в моем списке: пикник в Центральном парке, затем прогулка по Боу-Бридж. Умираю от голода.

– Как насчет хот-дога? – кивнул Джимми в сторону продавца на улице.

– Мне отчаянно нужен хот-дог. – Я ахнула и схватила Джимми за руку, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Это же ее реплика.

Он ухмыльнулся.

– Дай угадаю. «Офис»?

– Я ждала два года, чтобы куда-нибудь ее вставить. Вот теперь моя жизнь идеальна.

Он закатил глаза.

– Хватит, женщина. Давай раздобудем тебе хот-дог.

Мы купили два хот-дога, два лимонада и два маленьких пакетика чипсов и отнесли их на скамейку в тени огромного дуба.

После того, как мы поели, Джимми скомкал сал-фетку.

– Кажется, мне мало.

– Сейчас, – сказала я, вскочив на ноги.

– Нет, я сам.

– Не в этот раз. – Я поцеловала его в щеку. – Пять минут.

Я вернулась с еще одним хот-догом для него, с дополнительной горчицей и соусом.

– Черт, я забыла салфетки.

– Тея, подожди. Я схожу.

– Нет. Ты ешь.

Я вернулась к продавцу, практически прыгая от счастья, и пришла обратно с кучей салфеток.

– Вот, пожалуйста, – заявила я, плюхаясь на скамейку рядом с ним. И сделала глоток своего лимонада. – Боже, сегодняшний день не может быть более совершенным.

Джим не притронулся к своему хот-догу. Я озадаченно посмотрела на него, и он отвел взгляд, уставившись на парк.

– Что там дальше? – спросил Джим. – Боу-Бридж?

Я кивнула.

– Это одна из самых фотографируемых достопримечательностей в Нью-Йорке. Так красиво и романтично. – Я подтолкнула его руку. – И если с тебя хватит картин и красивых мостов, сегодня вечером мы можем пойти… Я не знаю. На Рестлманию [5] или что-то в таком духе.

Он не улыбнулся, просто встал и отдал свою еду бездомному, сидевшему на соседней скамейке.

– Ему это нужно больше, – пояснил Джим в ответ на мой взгляд.

– Хорошо.

Милый поступок, но грусть снова появилась в его глазах.

Мы пришли к Боу-Бридж, изящной арке, перехватывающей озеро, и пересекли его вместе с дюжиной других туристов.

– У нас нет ни одной совместной фотографии, – сказала я, вытащив свой телефон из рюкзака. – Это будет первый кадр на моем телефоне с момента аварии. Думаю, это уместно. Моя старая жизнь прямо рядом с новой, и ничего нет между ними.

Мы приблизились друг к другу, я подняла телефон и развернула треснутый экран, чтобы захватить нас, зеленые воды озера и Нью-Йорк, возвышающийся за верхушками деревьев.

– Скажи «чиииз», – протянула я, и у меня перехватило горло. Услышав слезы в моем голосе, Джимми повернулся ко мне, и тут раздался щелчок.

Мы наклонились над телефоном, чтобы посмотреть кадр.

– Не очень весело. Я, очевидно, собираюсь плакать, а ты смотришь на меня. – Я покачала головой и сглотнула. – Ты так много на меня смотришь…

Слова разваливались на части. Джимми притянул меня к себе.

– Я никогда так много не плакала, – сказала я ему в грудь. – А может, нет. Но точно не испытывала так много сильных эмоций. Ужасное горе и чистое счастье.

Мы несколько минут стояли на мостике, обхватив друг друга руками. Джимми до сих пор не сказал ни слова.

Я всхлипнула и еще раз взглянула на нашу фотографию.

– Сделаю получше. Хотя от слез мои глаза кажутся по-настоящему синими.