Правила случайных соседей - Эвелин Грин

ускоренном кино. Марк, который когда-то расчерчивал кухню скотчем, теперь действовал с безупречной, отработанной четкостью. Он помог ей одеться, укутал в тот самый горчичный плед, посадил в машину и повел ее по вечернему, скользкому от дождя Петербургу.

— Ты как? — каждые три минуты спрашивал он, не отрывая взгляда от дороги.

— Нормально, — Лера улыбалась, хотя каждую минуту ее живот каменел, а дыхание сбивалось. — Просто веди машину, доктор Лебедев.

Когда они ворвались в приемный покой родильного дома, Марк уже не мог скрыть волнения. Его челюсть была сжата, а пальцы, державшие ее руку, побелели. Но как только их окружили медсестры и повезли Леру на каталке, он не отставал ни на шаг, уверенно и жестко пресекая любые попытки ограничить его присутствие.

— Я муж. Я кардиохирург. И я остаюсь, — его тон не допускал возражений, и дежурный врач лишь молча кивнул, пропуская его в предродовую.

Часы стерлись в одно сплошное, пульсирующее кольцо боли и усилий. Лера забыла про время, про картины, про дождь за окном. Мир сузился до сжатий матки и лица Марка, которое было все время рядом. Он вытирал ей лоб, подавал воду, считал секунды между схватками и, главное, не позволял ей провалиться в страх.

Когда начались потуги, Лера почувствовала, как накатывает паника. Боль была неестественной, подавляющей. Ей казалось, что она снова там, на берегу реки, что силы покидают ее, что она не справляется, что она упускает.

— Марк... я не могу... — простонала она, вцепляясь в его руку так, что ногти впились в кожу. — У меня нет сил...

Марк наклонился к самому ее лицу, закрывая собой весь мир, все светлые стены родильной, все страхи.

— Лера, посмотри на меня, — его голос был твердым, как сталь, но в глазах горела такая безграничная любовь, что паника отступила. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты прошла через ад и вернулась. Ты создала жизнь из пепла. А сейчас ты просто должна сделать еще один шаг. Я здесь. Я держу тебя. Дыши. Вместе.

Он дышал вместе с ней, глядя ей прямо в глаза. Вдох. Выдох.

— Есть головка! — раздался голос акушерки. — Еще раз, Валерия, сильно!

Лера зажмурилась, собрав все остатки сил, все, что в ней было — и боль, и любовь, и память о Кате, и свет из ее картин. Она сделала последнее, отчаянное усилие.

И тишину родильной комнаты разорвал звук.

Громкий, требовательный, возмущенный и невероятно живой крик.

Лера рухнула обратно на подушки, тяжело, жадно вдыхая воздух. Слезы текли по ее вискам, но она смеялась.

Марк стоял рядом. Этот человек, который ежедневно доставал людей с того света, сейчас плакал. Он смотрел на акушерку, которая ловкими движениями очищала крошечное, красное, сморщенное тельце.

— Девочка, — сказал врач, перерезая пуповину. — Поздравляю, родители.

Марк взял ребенка. Его огромные, сильные руки, привыкшие к скальпелю и зажимам, держали эту крошечную жизнь с такой нежностью и трепетом, что у Леры снова перехватило дыхание. Он подошел к ней и осторожно положил теплую, влажную малышку ей на грудь.

Лера прижала дочь к себе, чувствуя, как бьется ее маленькое, быстрое сердечко. Оно билось в ритме, который теперь навсегда стал для нее самым главным.

Марк наклонился, обнимая их обеих. Он прижался губами к мокрому лобику дочери, а затем к щеке Леры.

— Мы справились, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты справились, моя хорошая.

Лера посмотрела на него сквозь слезы, на своего мужа, на своего партнера, на свою опору. Цепь разорвалась. Прошлое, с его холодными водами и темными тенями, осталось навсегда позади.

Здесь, в этой светлой комнате, под шум петербургского дождя за окном, начиналась их новая история.

Глава 72. Анатомия света

Прошло восемь месяцев.

Петербургская осень в этот раз не казалась Лере холодной и промозглой. За окнами их мансарды кружили мягкие, ленивые снежинки, а внутри квартиры царило тепло, пахло ванильными сырниками и детским молочным порошком.

Лера стояла у панорамного окна и смотрела на двор. В ее руках не было кисти, а живот уже не тянул привычной, пугающей тяжестью. Наоборот, она чувствовала легкость и удивительную, звенящую гармонию.

Из гостиной донесся тихий, воркующий голос.

— Нет, Катя, это не нужно есть. Это папин стетоскоп, он несъедобный. Хотя, если ты настаиваешь, мы можем провести клинические испытания на вкус...

Лера тихо рассмеялась и повернулась.

Марк сидел на полу посреди мягкого ковра, окруженный горой разноцветных развивающих кубиков. На его идеально выглаженной белой рубашке, прямо в районе плеча, красовалось большое, слегка подсохшее пятно от срыгивания. Хирург Лебедев, который когда-то устраивал войну за каждую пылинку на паркете, даже не думал его замечать.

В его руках сидела маленькая девочка с темными, пушистыми волосами и большими, серьезными глазами. Катя. Лера выбрала это имя сразу, не раздумывая ни секунды. Она вернула это имя миру, чтобы оно больше не ассоциировалось только с холодной речной водой и детским криком. Теперь оно означало тепло, смех и крошечные пальчики, которые сжимали ее указательный палец с невероятной силой.

— Мама! — Катя увидела Леру и протянула к ней руки, издавая радостное, гортанное «а-а-а».

Марк поднял голову, и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая принадлежала только им двоим.

— Госпожа художник, — произнес он, поднимаясь на ноги и передавая дочь Лере. — Наша главная критик голодна, а мы все еще не собрались на выставку. Куратор Ирина уже, наверное, нервно курит у входа в галерею.

Лера прижала Катю к плечу, поправляя мягкий вязаный плед. Сегодня был день открытия их совместной с Анной Павловной экспозиции «Анатомия света».

— Я готова, — сказала Лера, глядя на мужа. — Но ты уверен, что мы можем оставить квартиру? А вдруг Марк... то есть, твой перфекционизм...

— Моя мама уже внизу, в машине, — перебил ее Марк, подходя и обнимая их обеих. — Анна Павловна лично проинструктировала няню и взяла на себя контроль за температурой в помещении. Так что наш тыл надежно защищен.

Галерея современного искусства была залита мягким светом софитов. Когда Лера и Марк вошли, внутри уже было много людей. Виктория, которая теперь была не просто коллегой, а близкой подругой, махала им рукой от стены с абстрактными работами. Анна Павловна, безупречная в своем строгом стиле, увлеченно объясняла кому-то из профессоров концепцию их совместной серии.

Но Лера смотрела не на гостей. Она смотрела на центральную стену зала.

Там висела ее главная работа. Та самая, над которой она билась последние месяцы, вкладывая в каждый мазок всю свою душу, всю свою боль и всю свою любовь.