Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл" - Наталья Томасе

— Не мог уснуть вчера.

— Чтобы заснуть, надо считать овец. Хороший способ, если ты не параноик. Я как-то одной недосчитался и всю ночь глаз не сомкнул — думал, что где-то рядом волк.

Его дробный бас раскатился по комнате.

Бари подошёл к столу, намазал лепёшку мягкой сырной массой с чесноком и зеленью и, прожевав, кивнул брату следовать за ним.

— Это будетHomoquadratus! — выдохнул Бари, едва переступив порог лаборатории. В его голосе звучал не просто восторг — почти священный трепет.

Он подошёл к деревянному держателю и резким движением провернул закреплённую на нём панель.

Но главное было не в жесте — а в нём самом: глаза блестели, дыхание было частым, будто внутри него работал какой-то скрытый механизм, раскрученный до предела.

— Я не спал всю ночь, — сказал он, хотя это было видно и без слов. — И вдруг… всё сложилось. Как будто кто-то взял и соединил линии за меня.

Он показал рисунок.

Взору Дона предстал Избранный — но не обычный. Фигура была вписана одновременно в круг и квадрат, в двух наложенных позах, с треугольником и пятиконечной звездой поверх туловища.

Идеальная вселенская пропорция.

Фигура была не просто красива — математически неизбежна.

Круг, квадрат, треугольник, пятиконечная звезда — всё сходилось в одной точке, в одном теле, в одном образе.

Дон смотрел, не мигая.

— Это… — он сглотнул. — Это будто сама Вселенная подсказала тебе.

Бари не ответил.

Он стоял неподвижно, но внутри него всё гудело — как будто в глубине сознания вращался огромный механизм, который он не мог остановить.

— Его тело будет микрокосмом, — тихо сказал он. — Земля, вода, воздух, огонь. Всё в равновесии. Всё в гармонии.

Дон подошёл ближе, разглядывая.

— Это гениально! Полная гармония Вселенной. Символ симметрии мироздания. Это лучшее, что я видел. Да, думаю, это лучший проект со времён сотворения Соляриса.

Бари стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, едва сдерживая улыбку.

Дон одобрительно кивал.

— Ладно. Я к Роду, а потом в Пантеон, — наконец, игриво произнёс Бари. — А ты распоряжайся здесь как у себя.

И, прихватив рисунок, он покинул лабораторию.

Дон проводил его взглядом и пробурчал:

— К Роду… Да ему, скорее всего, нет до нас дела. Забацал себе помощников в виде Избранных — вот мы и варимся в собственном соку. Напортачил — отвечай сам. Не припомню, чтобы он кому-то помог. А ещё считает всех своими детьми.

… У Бари было двоякое чувство. Он был в предвкушении встречи с Великим Родником Мироздания.

С одной стороны — душевный подъём, лёгкое головокружение от честолюбия и надежды, что его проект будет одобрен. С другой — странное, непривычное волнение, которого он никогда прежде не испытывал.

Это была смесь страха и растущей тревоги, энтузиазма и внутреннего дрожания. У него сосало под ложечкой, и он не мог понять: это предчувствие беды или те самые порхающие бабочки, что появляются перед победой.

Он быстро нашёл извилистую тропинку, уходящую в горное ущелье.

Он шёл в Храм Рода.

Это не был храм в привычном смысле. Не святилище, не алтарь, не место поклонения.

«Храмом Рода» называли хрустальную пещеру — живое творение, в котором сама природа будто хранила память о рождении мира.

Каждый, кто входил туда, замирал перед её ослепительной красотой и первозданной мощью. Пещера напоминала о хаосе начала времён, когда ледяные осколки сталкивались с огнём, рождая новую космическую систему.

Пройдя длинную галерею, Бари оказался в огромной зале.

Стены были покрыты кристаллами арагонита и кальцита — белыми, розовыми, коричневыми. Они мерцали в отражённом свете, создавая ослепительный, почти нереальный эффект.

Кристаллы образовывали причудливые фигуры — будто застывшие мысли, отпечатки голосов, следы тех, кто когда-то здесь был.

Из преданий Бари знал: пещерные кристаллы сохраняют образы и голоса. Возможно, эта игра света и тени и была их эхом.

Он ждал Рода.

Сначала его раздражало отсутствие хозяина мироздания, но постепенно воображение включилось в какой-то бессознательный процесс.

Хрусталь вспыхнул мягким золотистым светом, и пространство вокруг наполнилось тихим, глубоким гулом — не звуком, а вибрацией мысли.

Вдруг ему показалось, что по стене и потолку проскользнула дымчатая тень…

И тогда он услышал голос.

Не ушами — глубже.

— Вселенная… Она потрясающая и единственная. Её нельзя сравнить ни с чем. Она — система систем, замкнутая в себе, самодостаточная. В ней теряют смысл такие слова, как масса, форма, размер. В ней есть всё: галактики и квазары, тёмная материя и космические лучи, межзвёздный газ и звёздные скопления, сверхмассивные чёрные дыры и чёрные дыры звёздной массы…

Свет в стенах начал складываться в образы. И Бари увидел маленькую галактику — тусклую, старую, будто выгоревшую изнутри.

— Это был Кракен, — продолжал голос. — Мой дом.

Стареющие звёзды Кракена мерцали бледно-жёлтым и красноватым светом. Они выглядели так, будто выжгли свои внутренние слои и обнажили горячие ядра. В этой галактике не было ярких голубых гигантов — только усталость, только тишина.

— Я знал, что Кракен поглощает тёмная материя. Что его тянет к себе неумолимый голод соседнего объекта. Может быть, это была сверхмассивная чёрная дыра. А может — молодая галактика, жадный галактический отрок, расширяющий свои владения. Таков закон: сильный поглощает слабого.

Хрусталь вокруг Бари потемнел, будто вспоминая ту тьму.

— Но я не хотел быть слабым. Не хотел быть тем, кого можно стереть космической пылью. Я не стал ждать, пока юный пожиратель разорвёт Кракен. Где-тоглубоковомнеоставаласьнадежда, чтозаэтойтьмойестьсвет.

Перед Бари возник образ корабля — баранкообразного, стремительного, летящего сквозь хаотичные облака газа и пыли.

— Я искал порядок. Даже в хаосе. Даже в чёрной дыре есть структура, пусть примитивная, но понятная. А Кракен… Кракен был прекрасен. Но он умирал. И я должен был найти место для нового проекта.

Свет в стенах стал ярче. Перед Бари открылась серебристая туманная полоса — рваная, как разлитое молоко.

— И тогда я увидел её — Реку света. Границу между Туманом и Огнём.

Хрусталь ожил, показывая мыслеформы Рода:

ледяные потоки, несущиеся в сторону раскалённого чертога;

искры, смешивающиеся с тающим льдом;

огненные звёзды, скручивающиеся в спираль;

туман, камни, пламя — всё вращалось, сталкивалось, рождало новое тело.

— Так появилась Первооснова. Я назвал её Сол. И создал вокруг неё систему. Солярис.

Свет погас так же внезапно, как вспыхнул.

И в тишине пещеры голос произнёс последнее:

— Я — Род. Вседержитель. Родник Мироздания. И теперь ты знаешь, откуда всё началось.

Бари не отрывал взгляда от голографических проекций и слушал голос Рода так внимательно, будто тот раскрывал саму ткань мироздания.

Свет в стенах пещеры