Реквием - Аделин Хамфрис

В груди слегка сжимается. — Ну, есть что-то, чем ты хочешь поделиться со мной?

Он не отвечает сразу. Но его глаза смягчаются так, как это бывает, когда ты вот-вот заплачешь. — Если я честен с тобой, Эмма, я не знаю, как я переживу это.

У меня падает желудок. — Что ты имеешь в виду, Джуд? Мы вытащили тебя.

— Я знаю, — шепчет он. — Но я… я не знаю, смогу ли я двигаться дальше после того, что сделал. Я убивал людей, которые, вероятно, не заслуживали смерти. Меня использовали как бойцовую собаку так долго, что я чувствую себя… почти без направления сейчас. Я не знаю, как жить без того, чтобы мне говорили, как.

Я закусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать.

— Я вижу жизнь, которую должен был иметь, — шепчет он. — С тобой. Я вижу её.

Моё сердце разрывается. — Что ты видишь, если позволяешь себе?

Он вздыхает, глядя прямо перед собой на стену. — Я вижу всё, что мы когда-то обсуждали, Эм. Я вижу нас, живущих в доме, как у моих родителей. Ну, ты знаешь, в таком, какой ты хотела.

Я улыбаюсь, чувствуя, как слеза катится по щеке.

— Я вижу группу снова вместе, играющую в местных барах и веселящуюся. — Его глаза наполняются непролитыми слезами. — Я также вижу тебя в твоей студии, счастливую, помогающую людям, потому что у тебя это хорошо получается. Ты хорошо видишь людей. — Он шмыгает носом. — И я вижу красивое обручальное кольцо на твоём пальце. Уникальное, которое рассказывает о нашем пути врозь и снова вместе.

Я проглатываю рыдание, когда слёзы продолжают падать беззвучно, капая на колени.

А затем он смотрит на меня. — И я вижу, как ты учишь нашего ребёнка выражать свои чувства через рисование. А я показываю им, как проживать свои мечты через игру.

Мне нужно взять паузу, чтобы убедиться, что мой голос сможет выйти ровным. — Всё это всё ещё возможно, знаешь.

Он фыркает, звук между смехом и рыданием. — Я не знаю, как, Эм.

— Мы разберёмся, — быстро говорю я. — Так же, как мы разобрались бы, будучи двумя влюблёнными детьми раньше.

Его губы дёргаются. — Ты правда думаешь, что сможешь любить меня после всего, что я сделал?

Я не колеблюсь. — Да.

Его взгляд возвращается к стене. — Ты даже не видела всего. Ты ещё не знаешь этого.

— Мне всё равно.

— Тебе должно быть.

Мои руки сжимаются в кулаки на коленях. Хотя это правда, что меня, вероятно, ужаснут, сломают и вывернут наизнанку все его поступки, я знаю, что он не хотел этого. Его заставили.

— Может, мне стоит лечь спать, — шепчет он. — Прости. Я просто хотел быть честным с тобой. О том, чего я хочу и что может быть невозможно. Меня ломали снова и снова, и я не уверен, что, когда меня соберут заново, это будет… правильно.

Моё сердце сжимается. — То, что ты жив, — правильно. Пожалуйста, не забывай этого. Джуд, когда ты… — Мой голос ломается. — Когда ты приставил пистолет к виску, я думала, что вот-вот потеряю тебя. Я никогда так не боялась в своей жизни, кроме твоей передозировки. Потерять тебя — мой самый большой страх. После всего ты не можешь сказать мне, что не веришь, что мы были предназначены найти друг друга снова? Ты не можешь всё ещё верить, что нам не суждено было.

Он молчит мгновение, и когда он поднимает на меня взгляд, его выражение разрывает сердце. — Я не знаю, Эмма, — его голос ломается в рыдании. — Всё, что я сделал… всё, что случилось со мной… случилось зря. Всё было зря. — Он резко вдыхает, будто внезапно сработал триггер.

Инстинктивно я напрягаюсь. Но он просто качает головой, прогоняя то, что бы это ни было. — Надеюсь, ты знаешь, какая ты сильная.

Он смотрит на меня усталыми глазами, и это заставляет что-то болезненно скручиваться в моей груди. Потому что я не вижу того, что он сделал, или повреждений, которые он пытается похоронить подо мной. Я вижу его, всё ещё борющегося через всё, что должно было уничтожить его тысячу раз.

Эмоция поднимается по горлу так быстро, что мне приходится проглотить её, чтобы она не вылилась. — Тебе не обязательно делать это одному, — мягко говорю я, осознавая, что то, что я собираюсь сказать, я говорю своим пациентам каждый день. — Нормально просить о помощи. Нет такой тьмы, которая была бы больше, чем свет, который мы несём.

Его взгляд задерживается на моём, ищет так, что почти нерешительно. — Половину времени я чувствую, что просто сдерживаю себя. Как будто если я сорвусь на секунду… — Он обрывает себя, будто даже мысль слишком тяжела.

Я не позволяю ему оставаться там. Я придвигаюсь ближе, достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если нужно, но он не останавливается. Он просто смотрит на меня, что-то нестабильное мелькает за его глазами, когда моя рука находит его. Его пальцы теперь тёплые, и они сразу сжимаются вокруг моих.

— Я здесь, — шепчу я. — Я всегда здесь.

Полу-усмешка трогает его губы, и его хватка крепчает. — Я знаю.

Тишина, которая следует, совсем не неловкая. Это просто два человека, сидящие вместе, разбирающие годы мыслей и правд. Его большой палец гладит мои костяшки, медленно, почти рассеянно.

— Я не хочу причинять тебе боль, — тихо говорит он, едва слышно.

— Не причинишь, — мягко отвечаю я.

Его челюсть сжимается, будто он хочет спорить, но он не отстраняется. Поэтому я сокращаю расстояние, достаточно, чтобы наши колени коснулись.

— Если тебе что-то нужно, — тихо говорю я, — ты можешь сказать мне.

Его взгляд на секунду опускается, задерживаясь на моём рту, прежде чем снова отвестись, будто инстинкт удивляет его. — Я не знаю, что мне нужно, — признаётся он.

— Это нормально.

Ещё одна пауза опускается между нами, но на этот раз она чувствуется иначе. Его рука двигается, скользя по моему запястью, прежде чем остановиться, колеблясь, будто он ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь.

— Я просто не хочу больше так себя чувствовать, — шепчет он. — Часть меня ненавидела себя, когда я не нажал на спусковой крючок.

Моё сердце трескается от этой честности. Я знаю, что мне, вероятно, придётся бороться за его жизнь ещё много лет после этого.

Его глаза снова поднимаются к моим, и в них такая уязвимость, которая грозит сломать меня полностью. Моя рука поднимается, мягко касаясь его щеки. Он замирает под прикосновением, почти как будто доброта этого — то, к чему он больше не привык. Я так сильно ненавижу это.

Моё дыхание