Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

сам?

Он подумал.

— Нет.

Ответ неожиданно согрел.

— Тогда идём.

Рейвен поднялся, и на лестнице Мирель не подхватила его сразу, хотя видела, что движение даётся тяжело. Подождала.

На третьей ступени он сам протянул руку.

Она взяла.

Не потому, что решила за него.

Потому что попросил.

Это было настолько простое различие, что Мирель почти рассмеялась от того, сколько лет не замечала его.

В комнате она помогла снять рубашку. Рана выглядела лучше, чем утром, но всё ещё тянулась красной полосой по боку. Мирель промыла кожу и начала накладывать чистую ткань. Рейвен сидел на краю кровати, молча наблюдая за её руками.

— Вы очень сердито лечите, — сказал он.

— Это единственный способ.

— У врача лучше.

— Можете позвать врача.

— Не хочу.

Мирель закрепила повязку.

— Тогда терпите.

Рейвен посмотрел.

Она замерла.

— Чёрт.

Он начал смеяться.

Сначала тихо, чтобы не тянуть рану.

Мирель тоже не выдержала.

— Это слово теперь преследует.

— Эстель была права.

— Не произносите такое в моём присутствии.

Рейвен всё ещё улыбался.

Мирель закончила перевязку и уже собиралась отойти, но он неожиданно коснулся её запястья.

Не удерживая.

Просто останавливая внимание.

Она посмотрела.

— Я действительно не хотел умирать в этот раз, — сказал он.

Улыбка исчезла.

Мирель не ответила сразу.

— В этот?

— Раньше было иначе.

— Как?

Рейвен отвёл взгляд.

— Если разрыв становился опасным, я обычно думал только, успею ли закончить. Не что будет потом.

— Потому что потом могло не быть.

— Да.

Мирель почувствовала, как внутри становится очень тихо.

— А сейчас?

Он помолчал.

— Сейчас, когда рана разошлась ночью, я испугался.

— Боли?

— Нет.

— Тогда чего?

Рейвен медленно отпустил её запястье.

— Что умру.

Мирель села рядом.

— Это нормально.

— Для меня нет.

Она посмотрела внимательно.

— Почему именно сейчас?

Он усмехнулся едва заметно. — Вы действительно хотите заставить меня сказать?

— Нет.

Рейвен удивился.

Мирель продолжила: — Если не хотите, не говорите.

Он молчал.

Потом сказал всё равно.

— Потому что впервые за долгое время было что потерять не после смерти, а до неё.

Мирель перестала дышать на мгновение.

Рейвен смотрел не на неё, а куда-то перед собой.

— Дом? — спросила она, почти пытаясь дать ему возможность уйти в шутку.

— Нет.

— Козу?

— Она давно умерла.

— Жаль.

Он улыбнулся.

Потом лицо снова стало серьёзным.

— Вас.

Слово прозвучало просто.

Без признания.

Без обещаний.

И от этого оказалось сильнее.

Мирель почувствовала, как тепло поднимается к лицу.

— Мы знакомы совсем недолго.

— Знаю.

— Я ещё замужем.

— Знаю.

— Сердце не в груди.

— Тоже заметил.

Она почти рассмеялась, но глаза внезапно защипало.

— Я не знаю, что будет после.

— Знаю.

— Вы только что четыре раза сказали «знаю».

— Очень содержательный разговор.

Мирель вытерла уголок глаза.

— Вы сказали, что не будете ждать меня вечно.

— Не буду.

— И всё равно боитесь потерять.

Рейвен посмотрел прямо.

— Эти вещи не противоречат.

Она почувствовала знакомый холод от фразы и сразу вспомнила Адриана.

Любовь и использование.

Забота и контроль.

Страх смерти и страх за неё.

Люди действительно умеют носить внутри несколько правд одновременно.

Но здесь было другое.

Рейвен не требовал ничего в обмен на свой страх.

Не просил обещания.

Не делал его основанием для нового права.

— Я тоже боялась, — сказала Мирель.

— Знаю.

— Опять.

— Видел.

Она посмотрела на его рот.

Вспомнила поцелуй.

На мгновение захотела снова.

Очень.

Но теперь желание пришло вместе с другой мыслью: не использовать страх после болезни как способ приблизить человека быстрее, чем она готова.

Мирель вместо этого положила ладонь поверх его руки.

Рейвен не двинулся.

— Я всё ещё не дам вам спокойно умирать, — сказала она.

— Это звучит как угроза.

— Так и есть.

— Но запретить не сможете.

— Знаю.

— И будете злиться?

— Ужасно.

Рейвен кивнул. — Подходит.

Они сидели рядом ещё несколько минут.

Не целовались.

Почему-то именно это делало близость сильнее.

Мирель чувствовала его тепло через ткань рубашки, слышала спокойное дыхание и знала, что теперь рядом с ней человек, который впервые начал бояться собственной смерти не потому, что открыл философскую ценность жизни.

Просто появился кто-то, кого не хотелось оставлять.

В следующие два дня Рейвен действительно изменился.

Не чудесно.

Не стал вдруг послушным больным и не начал беречь себя во всём. Он всё равно пытался спускаться раньше, чем следовало, спорил с лекарем и один раз тайком забрал бумаги из гостиной, пока Мирель была на кухне. Но теперь, когда уставал, говорил.

— Мне нужно лечь.

Первый раз Мирель даже переспросила.

— Что?

— Лечь.

— Сам?

— Да.

— Вы заболели чем-то ещё?

Рейвен посмотрел раздражённо. — Не усложняйте.

Она улыбнулась. — Хорошо.

В другой день он остановил работу с одним из старых инструментов раньше, чем побледнел.

Мирель заметила.

Не похвалила.

Похвала показалась бы покровительственной.

Просто принесла чай.

Он принял.

Так постепенно их совместная жизнь изменилась. Не в большую романтику. Скорее в набор маленьких действий, которые теперь каждый делал осознаннее. Мирель спрашивала, прежде чем помогать. Рейвен сообщал, прежде чем рисковать. Лина наблюдала за обоими с выражением человека, который давно понял больше, чем они, и иногда только закатывала глаза.

Лианна прислала письмо на четвёртый день.

Оно было в три раза длиннее предыдущего.

Первые две страницы вдова жаловалась на управляющего, которого заставила открыть западное крыло и выгнать старую мебель. На третьей сообщала, что заказала лошадь.

— Лошадь? — переспросила Мирель, читая вслух.

Рейвен сидел напротив с чашкой.

— В семьдесят два.

— Не начинайте.

— Я ничего.

Мирель продолжила: — «Не рыжую. Пока. Мне сказали, что кобылы с таким характером редки, но я велела искать». — Она засмеялась. — Она действительно это сделала.

В конце письма была ещё одна строка.

«Тереза ответила. Хочет поговорить».

Мирель перестала улыбаться.

Рейвен тоже стал серьёзным.

— Началось, — сказала она.

— Да.

— Вы ещё не готовы.

Он посмотрел на неё.

Мирель сразу подняла ладонь.

— Это наблюдение. Не приказ.

Рейвен едва заметно улыбнулся.

— Я действительно не готов.

— Хорошо.

— Но через несколько дней…

Она прищурилась.

— Через несколько дней обсудим.

— Договорились.

Вот так теперь звучало правильнее.

Не «нельзя».

Не «я не позволю».

Обсудим.

Вечером Мирель вышла в сад одна. Воздух был холодный, но сухой, на западном краю неба оставалась тонкая полоса света. Она шла между старыми яблонями и думала о том, насколько легко перепутать любовь с правом вмешиваться.

Адриан, возможно, не проснулся однажды человеком, который считает жену собственностью. Всё произошло маленькими шагами. Он знал лучше магию. Лучше понимал опасность. Лучше представлял будущее. Каждый раз принимал одно маленькое решение вместо неё — потому что так безопаснее, разумнее, добрее.

Потом таких решений стало достаточно, чтобы сердце осталось у него даже после развода.

Мирель не хотела