Измена. По нотам любви - Мари Соль

class="p1">Артур шумно дышит:

— Не знаю, чего я хотел. Забыться наверное, просто. Забыть.

— Обо мне? — усмехаюсь.

Про себя добавляю: «О ней?».

Он берёт мою руку с колен, заключает в ладони. Я ощущаю тепло его сильной руки. Пальцы в тугих волосках, ногти ровные, гладкие. Руки скульптора, руки художника, руки гения. Это всё он…

«Этот пальчик устал», — говорю про себя, не заметив, как пальцы Артура сплетаются вместе с моими, — «Это пальчик устал, этот тоже устал…».

В голове тихий шум, от только что пережитого стресса.

— Я так испугалась, — шепчу.

— За меня? — в его голосе гордость.

Я тяну носом воздух:

— Какой же ты дурень, Липницкий.

— Я дурень, Ульяш, — подтверждает Артур.

— Пожалуйста, не делай так больше, — прошу я его, ощущая, как палец Артура скользит по раскрытой ладони.

Он подносит к губам мою руку. Целует в ладонь, а затем каждый пальчик целует. И губы его… Его нежные, влажные губы. Так близко! Так близко… Так трудно не сделать движение в сторону, чтобы подставить свои…

Я кусаю губу:

— Прекрати.

Отнимаю исцелованную им руку и прячу её под бедро.

Липницкий вздыхает:

— Ульян, я потерян.

— Найдёшься, — бросаю.

— Без тебя не найдусь, — отвечает он, глядя на мой озадаченный профиль.

Я поднимаю лицо на него:

— Думаешь, я не потеряна? Думаешь, мне так легко? Ведь это ты меня предал. Не я! Но я почему-то держусь, не напиваюсь таблеток, спиртного…

Сама тут же вспоминаю, как обблевала пол Тисману. Но об этом никто не узнает! Как там Тисман сказал? Всё, что было в квартире, там и останется.

— Это чувство вины, — отвечает Артур, — Я уже пожалел, что сказал тебе правду.

— Конечно же, ты пожалел, — усмехаюсь, — Ведь лучше скрывал бы, тогда не пришлось бы расставаться с Бэлой. А теперь ты обеих несчастными сделал. И себя заодно!

— А как быть? Ну, Ульян! Предложи свой план действий? — разводит руками, коснувшись бедра. Моего.

Я, отодвинувшись дальше, бросаю:

— Просто жить. Теперь каждый сам по себе.

— Так не бывает, Ульян! Так просто не может быть, слышишь? — вцепляется он в простыню.

— Осторожно, Артур! Ну, игла же! — я, схватив его левую руку, поправляю прозрачный шнурок…

Артур, притянув, обхватив мою шею, жарко шепчет мне в губы:

— Ульяна! Ульян!

Я жмурюсь:

— Не вздумай! — и, втянув губы в рот, крепко-крепко смыкаю его.

Он целует мой лоб, мои щёки, глаза, мокрый от слёз кончик носа:

— Усенька, лучик мой, я без тебя ничего не могу. Всё потеряло смысл, слышишь? Дальше жить, говоришь? А зачем?

Я хочу прошептать: «И я тоже». На сердце тоска и безумная горечь. А он… Он так близко! Родной…

В этот момент, разлучив нас, как двух заигравшихся птиц, входит мама Артура. Увидев меня, она громко кашляет:

— Ульяна! И ты здесь? Не ожидала.

— Да что вы? — встаю, — Вы же сами мне позвонили.

— Мама, зачем? Я просил… — произносит Артур.

— Ну, всё же Ульяна тебе не чужая, — отвечает она, — Я решила, она вправе знать.

— Вы всё верно решили, — киваю.

— Ульян! — умоляюще смотрит Артур, — Мама, ты можешь оставить нас, а?

— Ты выгоняешь меня? — оскорбляется Ида.

А я, наверное, в первый раз в жизни, благодарна её непрошеному вторжению. Ведь если б она не вошла, я бы точно пропала…

— Мы с Улей ещё не договорили, — сдерживая эмоции, произносит Артур.

— Договорили, — возражаю, — Я уже ухожу.

— Как? Нет! Ульян… как же… — щупает он тонкий лёд.

Я улыбаюсь:

— Я завтра зайду.

— Правда? — лицо его тут же смягчается, — Ты обещаешь?

— Конечно, — киваю.

Самодовольный вид Иды немного смешит.

— Надеюсь, всё будет в порядке? — смотрю на неё.

— Уж я позабочусь об этом, — седовласая гарпия щурится, словно удав, и глядит свысока.

— Извините… мама, — намеренно чётко и вкрадчиво я говорю это слово, — Но вам отныне доверия нет.

Лицо Иды Карловны резко меняется, взгляд каменеет. Она открывает рот, чтобы осыпать меня обвинениями. Сказать, что это я виновата. Что Артур так поступил с собой из-за меня. Я итак знаю это!

— Дорогой, ты приляг, — обращает свой взор на Артура.

— Мам, выйди! Мне нужно проститься с Ульяной, — рычит.

Ни ласки, ни нежности как не бывало! А прежде она поправляла его вечно взъерошенный чуб. А он целовал её утром и вечером. Верно, в этом его отношении к ней она тоже винит нерадивую невестку?

Нацепив оскорблённую маску, свекровь покидает палату.

Артур поднимается:

— Уль…

Он, вероятно, решил, что мы продолжим, и поцелуй всё же состоится? Только я себе не враг! И потому отступаю на шаг:

— Артур, перестань. Я прошу тебя! Мне итак больно.

— Мне тоже, Ульяша, — низкий тон, с хрипотцой пробирает до самый глубин, по спине бегут толпы мурашек. Вот кто способен пленить мою волю одним только взглядом своих тёмных глаз…

— Мне и правда, пора. У меня много дел, — говорю, отступая к двери.

Артур снова пытается двинуться следом за мной, помешать. Только он снова забыл, что «привязан»…

— Ты лежи тут, — бросаю, — Не вздумай выдёргивать!

Он убирает ладонь от локтя, где закреплён жгутик капельницы.

— Я буду ждать тебя. Сказали, что через пару дней уже выпишут.

«Плюнуть на всё», — я смотрю на него… Подбежать и обнять, и прижаться губами!

— Хорошо, — улыбаюсь, — Пока.

— Ульян! — окликает Артур.

Я застываю, держа ручку двери.

— Как там Моцарт? — ехидно сощурив один глаз, бросает.

Я усмехаюсь:

— Нормально.

— Привет передавай, — добавляет Артур.

— Передам, — выхожу.

Вижу Иду… и Бэлу. Они вместе стоят в дальнем конце коридора. И вроде о чём-то беседуют. Ида, по виду, настаивает, убеждает её сделать что-то! А Бэла мотает головой в несогласии. Я прячусь за выступом. Жду. Когда Ида, устав убеждать, возвращается к сыну в палату, иду в направлении лестницы. Бэла пока ещё там.

Мне удаётся поймать её между пролётами:

— Бэла! Постой! — кричу, свесившись вниз.

Она выглядит так, словно вот-вот сбежит. Я поспешно спускаюсь:

— Ну, привет!

Бэла прячет глаза.

— Ты же сказала, что он тебя бросил? — иду в нападение.

— Да, так и есть, — отвечает.

— Но ты всё равно здесь? — констатирую факт.

Она смотрит наверх:

— Я пришла навестить его, когда Ида Карловна мне позвонила…

— Сама Ида Карловна? Надо же! — я усмехаюсь.

— Да, — подтверждает девчонка.

Сегодня на мне пуховик и широкие джинсы. На ней то же платье, и то же пальто. Словно она не снимала их с тех самых пор, как мы виделись.

— Так ты была у него до меня? Эх, жалко, что мы разминулись, — улыбаюсь я этому. Вот же противная старая сука! Не эта. Эта как раз молодая, но тоже противная. Ида! Она, очевидно, задумала так,