Западня - Алеата Ромиг

нужно было сделать еще кое-что. Я чувствовала это… но не могла вспомнить никаких подробностей. Воспоминания не приходили. Они оставались просто вне досягаемости…

Время шло в неопределенных отрезках. Да, наука может сказать, что все это было связано с Солнцем и вращением Земли, но это было неправдой. Бывали моменты, когда я вспоминала, что хотела бы жить вечно, но время жадно двигалось вперед с неизведанной скоростью. Недели превратились в дни, а дни – в часы. А потом были такие случаи, которые тянулись все дольше и дольше, как будто земля замедлила свои ход и вращение. Часы тянулись днями, а дни – неделями. Недели превратились в месяцы… месяцы превратились в годы.

Где бы я ни была, в этом стерильном месте секунды двигались как часы, каждая из которых тянулась и тянулась, пока не прошли годы, вне моей досягаемости... или это были только дни? Скука разъедала размышления, пока не осталось ничего – ни тем, ни мыслей, ничего, кроме пустоты, черной дыры сознания.

Я искала воспоминания… лица… имена. Я пыталась считать, вспоминать события. Я бы не пошла спокойно. Но я отказалась. Тонуть в ямах – это еще не мой конец. Я буду бороться, чтобы вернуться, выкарабкиваться из глубин. Никто другой не мог спасти меня, ни в этот раз, ни какой-либо еще. Как всегда, все зависело от меня, и я хотела этого – для моей дочери, для моей любви, но также – для начала – для себя.

И тогда...

Я существовала.

Слезы наполнили мои закрытые глаза от облегчения. Кровать подо мной была мне знакома. Я была в своих апартаментах в поместье Монтегю. И все же знакомая обстановка не совсем избавила меня от беспокойства. Так и должно было быть, но была тревога, бурлящая во мне, искажая мой мир. Что-то здесь было не так. Мои закрытые веки приоткрылись, хотя бы чуть-чуть, и я украдкой оглядела комнату. Мой желудок тяжело вздымался, когда линии деревянных конструкций, дверных проемов и лепнины махали и кланялись.

Моя комната, которая всегда была неживой, медленно ожила.

Мой рациональный ум говорил мне, что это неправда, и все же я видела это. Чувствовала. Энергия была настоящей и удушающей. Бежевые стены снова были оклеены обоями из прошлого. Отпечаток плюща на некогда застоявшихся обоях рос у меня на глазах. Больше не удерживаемый в своем пергаменте, он крутился и крутился, разрастаясь и заполняя комнату, создавая джунгли препятствий.

— Джейн.

Поначалу мои мольбы были мягкими, но с каждой просьбой они становились все громче.

Односложное имя зажгло фитили взрывов, стратегически расположенных в моем мозгу. Боль – как маленькие взрывы – мешала мне видеть. Из-за слепящего белого света я не могла разглядеть виноградные лозы, но знала, что они там есть. Я чувствовала, как они касаются меня, моих лодыжек, запястий, связывают меня.

Я вздрогнула от их прикосновения.

— Джейн! — крикнула я еще громче, отбрасывая прочь лианы. — Джейн...

Накрывает меня, душит.

Низкий смех прокатился по нашей комнате. Я была не одна. Алтон был здесь.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Пожалуйста, останови это.

— Лаида, моя Лаида.

Я не могла видеть его, но его прикосновение было настоящим. Костяшки пальцев ласкают мои щеки, нехарактерно нежно. Я ненавидела просить его о помощи, но не могла удержаться.

— Пожалуйста, помоги. Позови Джейн.

— Джейн здесь нет. И тебя тоже... и меня тоже... Ты бредишь.

Нет!

Я покачала головой, но на этот раз она едва шевельнулась. Плющ уже созрел, его лозы, толстые и грубые, как веревка, покрывали кровать, окутывая меня своей хваткой.

— Убери их отсюда! Пожалуйста, сними их.

— Что? О чем ты говоришь?

Из моих закрытых глаз потекли теплые слезы. Я не могла их открыть, свет был слишком ярким, а удары слишком сильными. Но это не значит, что я ничего не знала. Я знала. Подобно насекомым, рассыпавшимся по моей коже, виноградные лозы продолжали сплетаться и обвиваться; живые и одержимые, они привязывали меня к кровати, покрывая мои ноги, тело, грудь и руки. Я не могла пошевелиться.

О Боже!

Листва была заражена. Настоящие насекомые, разбросанные с крошечными ножками и лапками, ползают, едят и гнездятся… на мне… во мне. Я боялась говорить, боялась, что они попадут мне в рот. Мой нос был уязвим, когда я выпустила воздух из ноздрей. Как бык, я старалась держать их подальше. По моим ушам и волосам ползали сотни тысяч насекомых.

— Помоги! Пожалуйста, пусть это прекратится. Только не мое лицо, не позволяй им быть на моем лице, — выплюнула я свою просьбу.

Никто не ответил. Единственным звуком, заглушавшим его затихающий смех, было жужжание и шипение, когда нашествие продолжалось.

Мое сердце гулко стучало в ушах, пока я боролась с лианами и насекомыми. Истощая свою энергию, я ждала, боясь жить и боясь умереть.

Неужели я потеряла сознание? Но я не была уверена. Жужжание прекратилось, но моя кожа горела огнем. Каждый дюйм зудел от яда, оставленного крошечными зверьками.

Я все еще была связана, не в силах унять растущую потребность почесаться. Мои крики и мольбы эхом отдавались в отдалении, пока взрывы в моей голове не превратились в буквальное пламя, сжигающее мою кожу и, надеюсь, виноградные лозы.

— Помоги мне. Пусть это прекратится. Погаси огонь!

Если бы только я могла двигаться, распутать лианы, но я была связана в огне... жертва богу, которого не знала.

— Пожалуйста, не лицо.

— Миссис Фитцджеральд, никто не закрывает вам лицо.

Я моргнула один раз, потом еще раз: комната исчезла, и огонь тоже. И все же зловоние оставалось глубоко в моих легких – запах горящей плоти. Кто это был – я или насекомые? Был огонь, который отпугивал?

На моей коже больше не было ни горячей, ни холодной воды. Пробирающая до костей дрожь возобновилась. Мой халат прилипал к груди и ногам. И все же влага мало помогала облегчить зуд и жжение, которые я терпела из-за оскорбительных виноградных лоз и насекомых.

Все еще связанная, я поворачивалась из стороны в сторону, ища облегчения.

— Чешется, — попыталась объяснить я. — Пожалуйста, освободите мне руки.

— Вы обещаете оставить капельницы в покое? Последние несколько дней вы были совершенно не в себе.

— Дней?

Мои глаза медленно открылись, ожидая мучительной боли. Вместо этого мое зрение было встречено тупой болью. Взрывы прекратились. Мои открытые глаза обнаружили только разрушение и опустошение, остатки проигранной битвы.

— Джейн? — спросила я, хотя знала, что нахожусь