От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

каждой поверхности – розы. Мы берем по коктейлю с проплывающего мимо подноса – бузинный мартини и «Олд-фешен», первые напитки в списке на вечер, – и идем к тройным дверям, которые ведут на огромный каменный балкон с видом на океан. Мы находим себе местечко с одной стороны у колонны.

Рен щурится на бокал в руке.

– Уверен, что этот бурбон сейчас уже был бы в старших классах, – говорит он. Протягивает коктейль мне, и я отпиваю.

– Я чувствую ноты виски, – говорю я. У глаз Рена разбегаются морщинки от смеха, и я улыбаюсь поверх бокала, пробую еще раз и возвращаю ему. – С каких пор ты разбираешься в бурбоне?

– Не разбираюсь, – отвечает он. Я поднимаю бровь, и он сдается, прислоняясь к колонне. – Отец Аманды в этом хорош. Я пытался научиться, чтобы произвести на него впечатление.

– А. Ну что ж, ты произвел впечатление на меня. – Я делаю долгий глоток из своего бокала, давая сладости перебить горечь «Олд-фешен», упоминание об Аманде и запах древесного крема для бритья Рена.

Мы отсиживаем изысканную, даже чересчур, церемонию, пьем вино за ужином с людьми из школы искусств, которых я едва узнаю. Когда тарелки пустеют, мы, отчаянно стараясь избежать болтовни, извиняемся перед соседями и решаем наблюдать за залом от барной стойки: золотой орнамент на потолке, заполненный танцпол, кружащиеся Уиллоу и Мартин, как будто созданные для софитов.

– Вон тот мужик, – говорит Рен, наклоняясь, чтобы наши лица были на одном уровне. Я смотрю туда, куда он кивает: на мужчину в темно-синем смокинге, с явно фальшивыми светлыми волосами на макушке. – Он самый богатый в зале.

– Посмотри на его смокинг, – говорю я. – Думаешь, это аристократично?

– Я и не говорил об аристократах. Я сказал – самый богатый в зале.

Рен встает, и я поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты завел себе привычку понимать, что именно отличает богатых?

Рен смеется, когда я тянусь поправить ему галстук, как будто моей рукой овладевает какая-то невидимая сила. Его взгляд снова скользит по залу.

– Разумеется, – говорит он. – Надо знать, на кого натолкнуться в нужный момент. Кто еще будет инвестировать в мои идеи на миллионы долларов?

– Назови хоть одну свою идею на миллион долларов, – говорю я.

Рен притворяется, что размышляет.

– Лед быстрой заморозки.

Я фыркаю.

– Ладно, Уэбстер, можешь идти и впечатлять мистера Паричка своей идеей льда быстрой заморозки.

– Ладно, признаю, – говорит Рен. – У меня нет идей. Я хочу, чтобы он инвестировал в сверхскоростную трансконтинентальную железную дорогу, чтобы нам было проще видеться.

– Думаешь, сверхскоростная железная дорога будет быстрее самолета?

– Джони, – произносит Рен почти недоверчиво; глаза сияют, когда он переводит на меня взгляд. – Да.

Когда Уиллоу выходит в третьем платье за вечер, классический оркестр, с которого начался прием, меняется на диджея, музыка становится громкой, и мне приходит в голову, что Мартин, вероятно, знает, как устроить вечеринку, а Уиллоу знает, как на нее приходить. Бо́льшая часть песен из их плейлиста играла в подвалах общаги в колледже, но гостям подают бутылки стоимостью с мою учебу.

– Эй, – говорит Рен, когда мы покачиваемся на танцполе. – Что, если я приеду в Нью-Йорк в гости этой осенью?

– Этой осенью? – переспрашиваю я. Он притягивает меня ближе, и нечто в ритме движений его бедер, совпадающем с моими, мешает мне сосредоточиться на сторонних мыслях. – Если хочешь.

Он убирает волосы с моего плеча; большим пальцем рассеянно спускается по бретельке платья, разглаживая то, что не нужно разглаживать. Рен следит за этим движением, его лицо серьезно.

– Я хочу, – наконец говорит он.

Он смотрит на меня, и воспоминания обо всех наших поздних звонках, обо всех моментах, когда я хотела быть немножко ближе к нему, захлестывают меня, как волна. «Я никогда не был твоим парнем». Эта фраза на повторе играет в моей голове, и я внезапно хочу спросить – почему нет? В мыслях возникает вчерашний день: Рен на сцене, спокойный и крутой, пальцы скользят по гитарным струнам.

– Мне бы на воздух, – заявляю я.

Рен быстро кивает, между его бровей залегает складка.

– Конечно. Давай…

– Нет, ты останься. – Я улыбаюсь, но это сложно. Я гадаю, не выпила ли больше, чем думала, но понимаю, что нет. – Я вернусь через минуту.

Не давая Рену шанса ответить, я проталкиваюсь через толпу. Выхожу на балкон, но там почти так же шумно, как и на танцполе. Так что я топаю обратно, к столу с бокалами шампанского, беру один и жадно выпиваю.

Подношу руку ко лбу. Я что, с ума схожу? С самого начала вечера я не могу сосредоточиться, ладони влажные, a в животе что-то трепещет.

Но вскоре мой взгляд пробегает по залу в поисках Рена. Я приподнимаюсь на цыпочки, отхожу в сторону от танцующих. Вот и он, стоит у бара, беседует с парой, рядом с которой мы сидели за ужином. Он смеется над чужой шуткой и улыбается. И в этот момент одна мысль пролетает через мой разум и наполняет сердце – так, что оно готово взорваться.

Вот ты где.

Комната накреняется, а может, это Земля подо мной перестраивает свою ось после микроскопического сдвига.

Я уже чувствовала себя так раньше. Разумеется, чувствовала. Ну, или в каком-то смысле так. Я таращусь на его точеный профиль и понимаю, что я уже испытывала это по отношению к Рену.

История переписывает сама себя в реальном времени: поездки на свадьбы, годы в колледже, вся наша жизнь… Рен в фотобудке, его рука на моем бедре; Рен на пляже, кожа блестит под июльским солнцем; Рен у бара, подпевает The Killers, а я смеюсь; мягкое дыхание Рена на веранде: ритм, под который я могу уснуть; мы говорим по телефону часами; запах его старой футболки из «Превосходства», которую я так и не вернула; глаза Рена, и руки, и губы, и плечи, и грудь, и бедра, и…

Как я не понимала? Или понимала? Разум опять делает сальто. В каждом воспоминании содержится нечто новое.

И тогда Рен смотрит на меня. Я уже бог знает сколько не свожу взгляда с его лица. Вежливая улыбка сменяется беспокойством. Он хмурится, свежевыбритые щеки западают.

Я знаю, как, скорее всего, выгляжу – губы приоткрыты, испугана, будто бы только что получила ошеломительные новости. «Мэм, добро пожаловать в мультивселенную. На город летит метеорит. Только что высадились пришельцы». Еще не осознав последствия, я замерла в благоговении.

Взгляд Рена встречается с моим, и все застывает, музыка затихает. У меня в мозгу внезапно вспыхивает картинка: Рену двадцать один, он стоит под фонарем, голова запрокинута, он смеется над какой-то моей фразой. На его руке татуировка недельной давности – доказательство, что мы часть друг друга навсегда. И я хочу погрузиться в этот момент, поставить