От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

пляжу. Оглядывается на меня и прячет телефон в задний карман джинсов.

– Я обещал родителям, что позвоню, – говорит он.

– Они все еще не спят? – Я скрещиваю руки на груди, укрываясь от ночной прохлады, и смотрю, как легкий ветерок перебирает волосы Рена.

– Кажется, у них дома была своя вечеринка. Но сейчас уже идут спать.

Минута проходит в тишине.

– Устала? – спрашивает Рен.

– Нет, – говорю я. – А ты?

– Нет. – Он кивает в направлении пляжа. – Не хочешь прогуляться?

Я улыбаюсь.

– С удовольствием.

Рен приносит из дома фонарик и свой свитшот – серый, который я у него таскала, когда мы учились в колледже. Он весь потертый и с изношенными манжетами – я подцепляла их большими пальцами, чтобы натягивать на кисти рук.

Луч от фонарика Рена подсвечивает тропу вдоль пляжа, и мы бредем по прохладному песку. Наши руки то соприкасаются, то разделяются, то снова находят друг друга.

– Можно я скажу нечто ужасное? – говорю я, когда огни дома остаются далеко позади нас. Мы одни из немногих бодрствующих постояльцев в этой части пляжа. Остальные дома нависают над нами тенями.

– С удовольствием выслушаю нечто ужасное, – отвечает Рен, понизив голос, хотя в этом и нет нужды.

– Уверена, ты прекрасно потрудился, надувая эти матрасы, – говорю я, понижая голос в тон ему. – Но я бы убила за то, чтобы сегодня переночевать на веранде.

Рен толкает меня плечом и усмехается.

– Можно и я скажу нечто ужасное? – Он наклоняется, на миг касаясь моего уха губами, затем прикладывает к ним ладонь лодочкой: – Я тоже.

– Стиви будет в ярости, если мы не останемся на пижамную вечеринку, – говорю я.

– Интересная пижамная вечеринка, – отзывается Рен. – Это на них народ расползается по разным комнатам и вырубается, потому что слишком активно танцевал под Хилари Дафф?

– Она просто узнает, если мы уйдем.

– Да уж. Думаю, мы отлично выспимся на надувных матрасах.

Я пинаю песок, и луч света выхватывает очертания морского ежа. Сейчас всего половина первого.

– Нам надо хорошо отдохнуть перед завтрашним днем, – говорю я. – Кучу всего приготовить.

– Я слышал, что похмелье – лучший способ что-то сделать.

– Эй, не для нас. – Я оборачиваюсь и иду спиной вперед. Хочу видеть его лицо. – Мы ничего не пили после тех розовых шотов. Как думаешь, что в них было?

– Мы делаем нечто похожее в «Превосходстве», – говорит Рен, морща нос. – Думаю, я пока уберегу тебя от этого знания. Пусть пройдет достаточно времени.

– И что, в «Превосходстве» часто проводят девичники? – Я все еще иду спиной вперед, и взгляд Рена падает к моим лодыжкам.

– К удивлению моему – да.

Он направляет фонарик между нами, но я не свожу взгляда с его лица. Рен хмурится, протягивает руку ко мне, как будто готов поймать, если я пошатнусь.

– Серьезно? – спрашиваю я. Нечто в темноте, или в розовых шотах, или во всей этой неделе развязало мне язык. – Место для свадеб с инди-музыкой и красавцем барменом – настоящий рай для девичников?

Пятка моей сандалии черпает песок сильнее, чем я рассчитывала. Я чуть не оступаюсь, но Рен подхватывает меня и прижимает к себе.

– Мне было бы гораздо легче, если бы в такой темноте мы оба шли лицом вперед, Джони, – говорит он мне в плечо. – Этот фонарик не настолько сильный.

– Ладно, Уэбстер, я пойду лицом вперед. Только ради тебя. – Его рука медленно соскальзывает с моей талии. Я поворачиваюсь, и мы продолжаем путь в тишине.

Наконец мы останавливаемся и садимся на песок, прислоняемся спиной к просоленному бревну.

– Смотри, – говорю я, указывая на небо. – Летний треугольник.

Рен поднимает взгляд к тройке звезд. Я искала их каждое лето с тех пор, как он их мне показал. Беззвездная высь Нью-Йорка часто напоминала о том, что мы потеряли. Мы будто бы больше не жили под одним небом.

– Джони, – говорит Рен.

Я смотрю на него, смотрю, как двигается его кадык. Лицо Рена всего в нескольких сантиметрах от моего.

– Вчера вечером… – начинает Рен, но я не хочу говорить ни о прошлом вечере, ни о сегодняшнем утре, ни о том, что случилось, – ни о чем, что существует не здесь и не сейчас.

Я качаю головой, и он замолкает, а я провожу пальцами вдоль его челюсти и ниже, больше неспособная сдержаться. Он зажмуривается, быть может всего на секунду, но я чувствую, будто время остановилось и подарило мне этот драгоценный момент.

Касаюсь кончиками пальцев его шеи, пока он не открывает глаза.

– Я тоже скучала по тебе, – говорю я. Кажется, мы слишком быстро ушли от этого признания. Оно не стало весомым, а мне очень этого хотелось. – Конечно, я скучала.

Рен накрывает мою щеку ладонью, потом наклоняется и целует в лоб, задерживается почти на минуту, прежде чем отодвинуться. Смотрит на свою руку, на лице его проступает смущенная улыбка, и он поднимает взгляд на меня.

– Что? – спрашиваю я, и у меня заходится сердце.

– Кажется, я испортил твой глиттер, Джони, – шепчет он.

Я улыбаюсь, и он тоже.

Нечто безмолвное происходит между нами в тот момент: «ты уверен», и «да», и «это мы», и «это оно», и я знаю, что в этот раз ничего не придумываю. Когда он наконец целует меня, это происходит спокойно и уверенно.

Этого не стоило допускать, не стоило быть с Реном вот так. Мы ведь снова просто друзья, и я должна бояться последствий. Должна учитывать, что поздно ночью принимаются только плохие решения. Но все это становится неважным, когда я подаюсь ближе и его ладони ложатся на мои бедра. Притягивают к нему на колени.

Я плавлюсь. Мои руки скользят по его груди. Потом по очереди замирают на всех важных точках: напротив сердца, на пульсе на шее, на затылке. Я обхватываю Рена коленями и слегка прижимаюсь, вызывая у него тихий стон. И этот стон подобен нити, что привязывает меня к Рену. К его губам, языку, рукам, оглаживающим мои бедра, к пальцам, которые уже скользят под подол моего платья.

Внезапно Рен отстраняется.

– Что? – спрашиваю я, замирая в страхе, что он передумал.

Его хватка становится крепче. Рен пытается меня удержать.

– Честное слово, я не это имел в виду под «прогулкой», – говорит он.

Я целую его снова и улыбаюсь в его губы.

– Ну, на будущее: кажется, это лучшая прогулка, на которой я бывала.

Три года назад

Уиллоу и Мартин

Бостон, Массачусетс

Глава двадцатая

Я замечаю Рена прежде, чем он замечает меня. Он прислонился к стене рядом с расписанием рейсов, скрестил руки на груди и теперь изучает взглядом толпу. Клянусь, я уже отсюда