Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

случае, до родов. В этом платье с рукавами-фонариками и небольшим шлейфом меня уже видели во дворце, но мы с Дашей слегка освежили его, приукрасив золотыми кружевами, подаренными мне Фредериком. Прическу украшала фероньерка, а глубокое декольте — внушительный Сашин крест, вполне отвечающий ей относительно эпохи употребления.

Ольга выхватила его взглядом моментально.

— Вы уже освятили крест, Таис? Но, скорее всего, я зря об этом спрашиваю. Конечно же — да.

— Отчего же — зря? Это подлинник, Ольга Николаевна. Крестами мы с братом обменялись вот только намедни. Нынче он гостит у меня проездом на воды в Баден.

— Александр Иванович… и он гостит у вас, я понимаю, — медленно кивнула она, отворачивая лицо и будто кого-то там рассматривая, на что-то отвлекаясь: — Так отчего же вы не сделали и ему приглашение на прием?

— Болен он, Ольга Николаевна, не до приемов ему, — устало пожалела я не так о своих словах, как о тоне, которым было сказано — будто и она в чем-то виновата.

Окулова смотрела на меня, как на вошь, над которой уже занесен гребешок.

— И что же случилось с князем, отчего он так болен? — похоже решила Ольга больше не играть в безразличие.

— Неустроенность полевых лагерей и возлияния, как и положено у мужчин — чтобы снять напряжение после боя. Жирная и часто исключительно мясная пища... подагра у него, Ольга Николаевна — болезнь королей. Ходит с трудом, с палочкой, — набежали вдруг слезы в глаза, и я трудно сглотнула, отчаянно взглянув на Ольгу: — Ранен в ногу. Постарел сильно… Даша подтвердила подагру, назначила диету. Угрозы для жизни нет — все не так страшно, не так плохо… но, как же я ненавижу эти войны, бунты, революции! Простите — нервы проклятые, — достала я платочек, промокая глаза.

Она сделала то же самое. И ничего — переживет… продолжала я злиться на все на свете.

— Дорогая, — почти неслышно подошел Карл, — мы должны быть рядом с Его величеством. Сейчас пригласят к застолью…

Дальше было оно — застолье. Скромное, нужно признать — перемен блюд было не так много. Я тоже что-то ела, сидя почти в самом конце зала — на время отъезда мужа исключена из свиты? Ожидаемо. Ну, мы люди не гордые…

Возле ёлки, сидя у разожженного камина, меня ожидал Саша, спать не ложился. Умиротворенное выражение лица, спокойная улыбка мне навстречу, плед на коленях… Приятно, когда тебя ждут.

Здесь был мой дом, его тишина и знакомый запах. Сейчас я жила совсем другими чувствами и эмоциями — сочувствие, благодарность, уважение к способности держать себя в руках, когда так плохо… Порыв, наверное? Эмоциональный всплеск опять? Но я подошла и коротко обняла его со спины, быстро чмокнула потом в макушку. Он легко пожал мою руку, не оборачиваясь.

— Сочельник…

— Некрасиво получилось, пришлось уйти и оставить тебя. А сочельник уже закончился, Саша, — взглянула я на часы, — с праздником тебя! С Рождеством! Ты не голоден, поел?

— И весьма недурно. Посидели с твоей Дашей у елки, просил составить мне компанию и объяснить кое-что, — улыбался князь, — суетная она и заботливая. Даже слишком, пожалуй.

— Она вольный человек, лекарка. Там, в больнице… но не будем сейчас о грустном. Сегодня я видела Ольгу и смолчать о том, что ты здесь, не смогла — не простит потом. Не спеши сбегать, — усмехнулась, заметив, как он напрягся: — Сюда она точно не явится. Не сказала бы — могло и случиться. А так — нет.

— Как она?

— Ровно... она. Высокое рождение настоящее проклятие, — заметила грустно, — хорошо — я сама себе хозяйка.

— Отчего же ты, а муж тогда? — улыбался брат.

— А муж у меня хороший, Саша. Несчастный, жизнью битый, родными недолюбленный, но человек неплохой. Умный, заботливый, красив опять же… боюсь за него — сейчас во Франции, а там неспокойно.

Он слушал меня внимательно, выглядел чуть лучше и зрачки-предатели говорили о том, что сильных болей сейчас нет. Кивнул задумчиво...

— Я уеду завтра, в Бадене уже должна ждать партия двуствольных штуцеров, закупил их как раз во Франции и за свой кошт, хочу вооружить охотников полка.

— Охотников… это — стрелков?

— Стрелков, пластунов.

— Расскажи… там очень страшно? — попросила я, — горцы жестоки.

— Жестокость? — задумался он, — горцы люди чести, Тая… своеобразной, но воюют они по строгим правилам, защищая свой жизненный уклад. Он враждебен и чужд нашему, но так уж сложилось — набеги и грабежи важная часть их культуры и обычаев. Это задевает имперские интересы, но для них только так и возможно — набеги способ показать свою удаль и молодечество.

— А еще способ увеличить достаток, — присела я рядом, неотрывно глядя на каминный огонь — и правда на пламя можно смотреть бесконечно.

Переодеваться в домашнее было лень, да и разговор не хотелось прерывать. Но перчатки я сняла — неспеша, палец за пальцем. Нарушаю, не нарушаю... Он-то, скорее всего, просто прятал так свои шрамы, а я у себя дома. Дома можно.

— Верно. Джигит, проявивший удаль в удачных угонах скота и захвате невольников у соседних народов, в глазах своих считается авторитетным человеком. Они проводят жизнь на коне в постоянном риске, и вне набегов и походов уже не считают себя полноценными мужчинами. Но есть там люди, почитающие некий кодекс чести — «къонахалла», особенно в высоких, дворянских родах. И нет для тех, кто ему следует, ничего важнее этого. В чем честь для настоящего къонаха? Соблюдение норм дворянского этикета, кровная месть каждому, кто покусится на жизнь и честь членов рода… А еще люди чести не имеют права совершать набеги с целью наживы, им разрешается только защищать свою землю и народ.

— И они защищают ее от нас? Немного странно, знаешь ли… вместо того, чтобы всех привлечь к этому учению. Хотя чем они будут жить, если придется прекратить набеги? Похоже на лицемерие, тебе не кажется? Нет, Саша... в моем понимании смелость еще не есть честь, — прошептала я.

— Горцев смелостью не удивить, но къонахом ты станешь лишь тогда, когда в спорной ситуации в сердце побеждает милосердие. Человек чести никогда не причинит боли и страдания детям, бережно относится ко всему живому… Я знал там людей, которые, прежде чем срубить дерево, гладили его ствол и винились перед ним, как перед мыслящим существом, объясняли ему для какого полезного дела его потом используют — так их учили отцы… И закон гостеприимства для къонаха священен. Не сумевший защитить своего гостя обречен на позор и презрение. Поэтому жизнь и свобода гостя для него дороже