Вампирские хроники: Интервью с вампиром. Вампир Лестат. Царица Проклятых - Энн Райс

Я обследовал свое отражение: грудь белизной могла сравниться с мраморным торсом в музее; а тот орган, в котором мы не нуждаемся, поднятый вверх, словно готовый к тому, чего он больше никогда не сумеет и не пожелает сделать, стоял, как мраморный Приам у ворот.

Как в тумане, следил я за приближающимися женщинами; восхитительные шейки, груди, влажные смуглые руки и ноги. Я наблюдал за тем, как они снова протягивают ко мне руки. Сомнений нет – я казался им прекрасным.

Здесь, под струями пара, запах крови ощущался гораздо явственнее. Но настоящей жажды я не испытывал. Благодаря Акаше я был сыт, но их кровь чуть-чуть меня раздразнила. Да нет, не чуть-чуть, а даже очень.

Я хотел их крови – и жажда здесь была ни при чем. Я хотел ее так, как человек может хотеть выпить коллекционного вина, несмотря на то что уже напился воды. Только желание мое было в двадцать, тридцать или даже сто раз сильнее. Фактически оно было столь сильным, что мысленно я уже представлял себе, как возьму их всех, как одну за другой разорву их нежные шейки и брошу на пол остывающие тела.

Нет, этому не бывать, решил я. И чуть не заплакал от по-новому острого и опасного вожделения. Что со мной сделали? Но ведь я же знаю, что именно, знаю, что теперь я силен и со мной не справиться даже двадцати мужчинам. Подумать только, что я мог бы с ними сделать! Я мог бы пробить потолок и вырваться на свободу, мог бы сделать то, о чем и не мечтал. Возможно, я уже обладаю даром воспламенения и способен зажигать предметы так же, как она, как, по его признанию, мог Мариус. Все дело в силе. И в ошеломляющей степени осознания, смирения…

Женщины целовали мои плечи. Как приятно ощущать прикосновение к коже мягких губ. Не в силах сдержать улыбку, я ласково обнимал их и тоже целовал, утыкаясь в горячие шейки и чувствуя, как их нежные груди прижимаются к моей коже. Со всех сторон меня окружала податливая человеческая плоть…

Я вошел в глубокую ванну и позволил им совершить надо мной обряд омовения. Заплескалась восхитительная горячая вода, легко смывая грязь, которая никогда по-настоящему не пристает к нам, никогда не проникает в кожу. Я поднял вверх лицо, и они ополоснули горячей водой мои волосы.

Да, все это чрезвычайно приятно. Никогда еще я не был так одинок. Я погружался в гипнотические ощущения и словно плыл по течению. Потому что на самом деле мне ничего другого не оставалось.

Когда они закончили, я выбрал парфюмерию, которая мне понравилась, и велел им избавиться от всего остального. Я говорил по-французски, но они, судя по всему, отлично все понимали. Меня одели. Хозяин дома предпочитал сшитые на заказ льняные рубашки, и они оказались мне только слегка велики. Еще он любил ботинки ручной работы, тоже довольно сносные.

Я выбрал серый шелковый костюм из очень тонкой ткани, довольно изящного современного покроя. И серебряные украшения – часы и запонки с крошечными бриллиантами, а еще маленькую бриллиантовую булавку для узкого отворота пиджака. Но в одежде я чувствовал себя как-то странно. Как будто одновременно ощущаешь всю поверхность своей кожи и не ощущаешь ее вовсе. Déjà vu. Двести лет назад. Все те же смертные проблемы. Какого черта со мной происходит? Как мне добиться умения контролировать ситуацию?

Минуту я поразмыслил – возможно ли не обращать внимания на происходящее? Отстраниться и рассматривать их как чужеродные организмы, просто как пищу? Меня вырвали из их мира самым жестоким образом! Где же былая горечь, прежнее объяснение бесконечной жестокости? Почему внимание всегда уделялось таким мелочам? Не то чтобы жизнь – это мелочь. О нет, никогда, ни одна жизнь! Вот в чем все дело. Почему я, кто убивал с таким самозабвением, должен шарахаться от перспективы увидеть, как обращаются в ничто их бесценные традиции?

Почему же у меня комок в горле? Почему я плачу в душе, как будто умирает что-то внутри меня?

Возможно, какому-то другому дьяволу это понравилось бы; какой-то извращенный, лишенный совести бессмертный хмыкнул бы над ее видениями, но надел бы платье бога с той же легкостью, с которой я ступил в благоуханную ванну.

Но ничто не сможет даровать мне такую свободу, ничто. Ее разрешения ничего не значат; ее сила – лишь конечная степень способностей, которыми владеет каждый из нас. А эти способности никогда не облегчали нам борьбу; они превращали ее в агонию вне зависимости от того, как часто мы выигрывали или проигрывали.

Невозможно подчинить весь век одной воле; этот план где-то зайдет в тупик, и, сохраняя спокойствие, я смогу найти ключ.

Но ведь и смертные причиняли другим великие страдания; орды варваров наносили ущерб целым континентам, разрушая все на своем пути. Может быть, у ее иллюзий о завоеваниях и господстве – чисто человеческие корни? Какая разница – в ее распоряжении отнюдь не человеческие средства для воплощения этих иллюзий в жизнь!

Если не перестать размышлять над поисками решения, я опять буду плакать и причиню этим бедным нежным созданиям еще больший вред.

Когда я поднес руки к лицу, они не отпрянули, но продолжали расчесывать мои волосы. По спине пробежал холодок, и тихое биение крови в их венах вдруг стало оглушительным.

Я сказал им, что хочу побыть один. Я больше не мог сопротивляться искушению. Могу поклясться, они поняли, чего я хочу! Поняли и смирились. Темная соленая плоть – и так близко! Слишком сильное искушение. Так или иначе, но они моментально подчинились, хотя и казались немного испуганными. Они молча покинули комнату, пятясь к выходу, как будто считали неприличным повернуться ко мне спиной.

Я посмотрел на циферблат и вдруг подумал, как смешно мне носить часы, показывающие время. Меня охватила внезапная злость, и часы тут же разлетелись на кусочки. Стекло дрогнуло, из лопнувшего серебряного корпуса вывалились детали. Ремешок порвался, часы упали на пол, и серебристые колесики исчезли в ворсе ковра.

– О Господи! – прошептал я. Хотя… а почему бы и нет? Если я могу разорвать артерию или сердце… Однако суть состоит в необходимости контролировать свою силу, направлять ее, не позволять ей вырваться на свободу.

Я огляделся и наугад выбрал небольшое зеркало в серебряной рамке, стоявшее на туалетном столике. «Разбейся!» – приказал ему я, и оно разорвалось на множество сверкающих частичек. В тишине я слышал, как осколки бьются о стену и