Искры осени - Л. В. Риверс

— Боже, да, — всхлипнула она. — Не останавливайся… прошу, не останавливайся.

Я низко, грязно рассмеялся у нее на шее.

— Думаешь, я смогу остановиться? Когда ты сжимаешь меня вот так? Ты уже, блядь, зависима от меня, правда ведь?

— Да… Дин, о боже…

Ее мышцы сжались, все тело выгнулось и застыло, когда оргазм снова накрыл ее волной — крик сорвался так громко, что я впервые обрадовался, что нас никто не слышит. Я продолжал двигаться, неумолимо, добивая до конца, пока не настигал собственную грань.

Вид ее — на четвереньках, дрожащей, стекающей по моему члену — добил меня окончательно. С тихим проклятием я вонзился в нее напоследок и кончил резко, глубоко, наполняя ее, шепча ее имя в спутанные волосы, пока сам не начал дрожать.

Долгое время единственным звуком было наше рваное дыхание и тихий скрип кровати под нами. Я обнял ее крепче, все еще оставаясь внутри, целуя влажную от пота кожу ее плеча.

— Эмбер, — хрипло прошептал я, — я же говорил. Ты это никогда не забудешь.

Она повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом — раскрасневшаяся, с легкой улыбкой, сквозь туман.

— И хорошо, — прошептала она. — Потому что я и не хочу.

Эмбер пошевелилась подо мной, дыхание все еще было тяжелым, кожа блестела от пота. Я почувствовал, как ее тело напряглось, будто она собиралась встать, может, одеться и уйти.

Эта мысль ударила в грудь, как кулак.

Прежде чем она успела сделать шаг, я взял ее лицо в ладони и поцеловал. На этот раз не грубо, не требовательно — мягко. Медленно. Поцелуй, который просил, а не требовал.

Она растаяла в нем, губы дрожали, руки скользнули к моей груди.

Когда я отстранился, я оставил лоб прижатым к ее лбу, голос сорвался низко и хрипло:

— Останься на ночь, Эмбер. Прошу тебя, останься.

Ее глаза расширились — карие, с прожилками того, чему я не мог дать имени. Страх, может быть. Сомнение. Инстинкт сбежать, пока все не стало слишком настоящим. Но под всем этим я увидел то же, что чувствовал сам — притяжение, которому мы больше не могли сопротивляться.

Она колебалась, дыхание сбилось, и на мгновение я решил, что она все равно уйдет. Но потом медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо.

Облегчение накрыло меня так резко, что я снова поцеловал ее, на этот раз глубже, вкладывая в этот поцелуй все. Я прижал ее ближе, пальцы скользнули в ее волосы, и ее тихий вздох дрожал на моих губах.

Когда мы наконец отстранились, я накрыл ее одеялом и притянул к себе. Сердце все еще бешено колотилось, но не от секса. Не теперь. От того, что она лежала в моих объятиях. От простого факта: она осталась.

Эмбер. В моей постели. Выбравшая остаться.

Я поцеловал ее в висок, крепче обнял.

— Вот и хорошо, — прошептал я. — Потому что я не хочу просыпаться без тебя.

И впервые за много лет я заснул, чувствуя в костях не усталость, а нечто большее.

Глава 17

Эмбер

Солнечные лучи тянулись по спальне золотыми полосами, пробираясь сквозь занавески и ложась на стены. Я пошевелилась под одеялом — тело ныло приятно и устало, как после долгожданного облегчения. Каждая мышца отзывалась слабостью, но я спала крепче, чем за последние месяцы. Может, даже годы.

Тяжелая, теплая рука Дина лежала у меня на талии, его грудь размеренно поднималась у меня за спиной. Я лежала неподвижно, вдыхая его легкий запах мыла и дыма, впитавшийся в кожу, и позволяла себе раствориться в этом странном, непривычном чувстве покоя.

Но потом мысли подкрались.

Он мне нравился. Боже, даже больше, чем нравился. Он был внимателен, романтичен без наигранности, умел защищать, не душа этим. Ему было не все равно. Он показывал это не только громкими поступками, но и мелочами — приносил мне кофе, менял чертову батарейку в дымовой сигнализации, помнил, какое вино я люблю.

И все же.

Когда-то таким же был Марк.

Воспоминание ворвалось без спроса — острое, как осколок стекла. Марк тоже был заботливым. Очаровательным, чутким. Он смешил меня, обнимал, когда я плакала, обещал весь мир. А потом пришли упреки, холодные молчания и жестокие слова. А потом я узнала, что всю свою нежность он дарит другой.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, плотно сжав губы, ненавидя то, что прошлое по-прежнему сочится в этот момент. Что я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Потому что я ведь счастлива, правда?

Тепло его руки, тихое касание его дыхания на моей шее, ломота в теле — напоминание о том, как сильно я его хотела… и как сильно хочу до сих пор. Где-то глубоко во мне жило странное удовлетворение — не только физическое, а гораздо большее. Будто часть меня вспомнила, каково это — быть желанной. Быть выбранной.

Но страх все равно грыз. Что, если я снова ошибаюсь? Что, если это еще одна история, начинающаяся с нежности и заканчивающаяся шрамами?

Я открыла глаза и уставилась на солнечные полосы, прорезающие комнату, пытаясь дышать сквозь тугой узел в груди.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я выбралась из-под одеяла, задерживая дыхание, будто даже шорох воздуха мог его разбудить. Дин один раз пошевелился, его рука сжалась крепче, но тут же расслабилась. Облегчение перемешалось с чувством вины, когда я тихо выбралась из постели, собрала с кресла платье и подняла с пола шарф. Сапоги казались невыносимо громкими, пока я несла их в руке, крадучись к двери, как воровка.

В доме стояла тишина — та, что давит на барабанные перепонки. Я прошла на кухню, оглядывая столешницы в поисках шляпы. Пусто. Сердце колотилось так, будто каждая секунда имела значение, будто если я уйду незамеченной, то смогу убежать и от бури, все еще бушующей внутри.

И тогда я ее увидела.

Фотография, прикрепленная к холодильнику дешевым магнитом. Дин и Лана — его рука обнимает ее за плечи, ее улыбка сияет, обнажая щербинку между зубами. Судя по размеру девочки, снимку два, может, три года.

Рамка была ярко-розовой, украшенной сердечками и блестками, а внизу крупными буквами, будто напечатанными или отредактированными на компьютере, красовались слова: «Я люблю маму».

Горло сжалось. Подарок ко Дню матери. Фотография для той, кто так и не пришел ее забрать.

Я осторожно сняла снимок, пальцы дрожали.

А когда перевернула его, сердце раскололось надвое.

Вся оборотная сторона была исписана детской неровной рукой — буквы плясали, некоторые