Суть дела - Эмили Гиффин

— Да. Эйприл сказала, что она собирается дать нам рекомендательное письмо, — замечаю я.

— Черта с два она даст, — говорит Ник. — Пошла она прочь. Мне не нужно письма от нее. Я не хочу, чтобы Руби даже рядом находилась с подобными людьми.

— По-моему, ты немножко обобщаешь, — продолжаю я, и ощущение покинутости сменяется у меня в душе досадой и злостью.

— Может быть, — говорит Ник. — А может, и нет. Посмотрим.

— Посмотрим? Это значит, ты изучишь этот вопрос? Рассмотришь его?

— Конечно. Само собой. Я же сказал тебе, что займусь этим.

— Ты просмотрел сегодня форму заявления? — спрашиваю я, но на самом деле говорю не о заявлении, а о том, чтобы Ник принял хоть какое-нибудь участие в жизни нашей семьи.

Он смотрит на меня, а потом произносит мое имя так, как обращается к Руби, когда в десятый раз зовет ее почистить зубы. Или, что бывает чаще, когда слышит, как я в десятый раз прошу ее почистить зубы.

— Что? — говорю я.

— Ты знаешь, на что похож мой день?

Он не дожидается моего ответа.

— Я склеил лицо ребенка. У меня не было времени на заявления в детский сад.

— Но у тебя нашлось время на брускетту у Антонио?— говорю я, пропуская промежуточные стадии гнева и чувствуя, как в груди у меня нарастает ярость.

Ник резко встает.

— Я иду в душ.

— Разумеется, идешь, — говорю я ему вслед.

Он оборачивается и меряет меня холодным, жестким взглядом.

— Зачем ты это делаешь, Тесс? Для чего выдумываешь проблемы?

— Почему ты не хочешь приходить домой? — выпаливаю я, ожидая, что Ник смягчится. Скажет мне о смехотворности моего поведения.

Но он пожимает плечами:

— Ничего себе. Не знаю. Потому что ты создаешь здесь такую приятную обстановку.

— Ты серьезно? Я только и делаю, что создаю для тебя приятную обстановку. Для нас. Я так стараюсь! — кричу я, голос у меня дрожит, когда передо мной вдруг во всех деталях встает мой день. Покупка продуктов, загрузка фотографий, готовка, уход за детьми. Все это я делаю для нашей семьи.

— Ну, может, тебе стоит поменьше стараться. Поскольку, что бы ты ни делала, Тесса, ничего, похоже, не получается, — произносит он; голос у него злой, но сдержанный и ровный, как его руки во время операции. И бросив на меня последний презрительный взгляд, он поворачивается и исчезает наверху. Минуту спустя я слышу, как он включает душ, где он остается очень долго, еще раз доказывая мою теорию.

— Вы тоже врач?

В мысли Вэлери врывается громкий голос, напоминая, что она все еще у Антонио, ждет кальцоне для Джейсона, о котором забыла бы, если б не напоминание Ника в самом конце их ужина, перед тем как он собрался ехать домой.

Она поднимает глаза и улыбается топчущемуся рядом Тони.

— Врач?.. Нет, — отвечает она таким тоном, словно сама мысль об этом смешна.

На самом деле это и вправду смешно, учитывая тот факт, что единственную плохую оценку в своей жизни она получила в школе по биологии, когда наотрез отказалась препарировать зародыш поросенка, которого они назвали Уилбуром[17]по настоянию ее напарника по лабораторным занятиям, футболиста. Она до сих пор помнит тошнотворный запах формальдегида и тоненькие вкусовые сосочки на бледно-розовом язычке.

Тони предпринимает новую попытку:

— Медсестра?

Вэлери думает, не прекратить ли его расспросы, просто ответив: «Юрист», — но понимает: Тони любопытно, что связывает ее с Ником, а вино притупило ее обычную осторожность. Кроме того, в открытых, приветливых манерах Тони есть то, что заставляет Вэлери говорить правду.

Поэтому она кивает в сторону больницы и говорит:

— Мой сын — пациент «Шрайнерс».

— О, — тихо произносит Тони. Он сокрушенно качает головой, и Вэлери спрашивает себя, только ли к ее ответу относится сочувствие Тони, а может, и к его вопросу, в результате которого светская беседа каким-то образом свернула на мрачные рельсы. — Как он себя чувствует?

Вэлери улыбается, стремясь ободрить его и попрактиковаться в разговоре, который, знает она, ей снова и снова придется вести в предстоящие месяцы.

— Он там лежит. Ему уже сделали две операции...

Она неловко умолкает и выдавливает новую улыбку, не зная, что еще сказать.

Тони переступаете ноги на ногу, а затем переставляет солонку и перечницу на соседнем столике.

— Доктор Руссо его хирург?

— Да, — отвечает она, почему-то гордясь этим, как будто их дружеские отношения отражаются и на ее заботе о сыне. Только лучшее для Чарли, думает она.

Тони выжидательно смотрит на Вэлери, поэтому она продолжает, делясь подробностями.

— Одна операция на руке. Другая — на щеке. Сегодня утром.

Она касается своего лица и впервые с того момента, как ушла от Чарли почти два часа назад, испытывает укол тревоги. Она смотрит на свой сотовый, лежащий экраном вверх на столе и настроенный на максимальную громкость, и спрашивает себя, не пропустила ли она каким-то образом звонок от Джейсона. Но экран обнадеживающе пуст, демонстрируя только двухполосное шоссе, извивающееся под голубым небом и пушистыми белыми облаками и исчезающее вдали.

— Что ж, тогда вы уже знаете — доктор Руссо лучший. Вы и ваш сын получили лучшее, — говорит Тони с такой страстью, что Вэлери делается интересно, не общается ли он напрямую с пациентами или их родителями. Ресторатор с уважением продолжает: — И он такой скромный... Но сестры, которые сюда ходят, мне рассказывали о его наградах... о детях, которых он спас... Вы слышали о маленькой девочке, о той, которая попала в авиакатастрофу в Мэне? Ее отец был важной персоной на телевидении. Это было в «Новостях», года два назад.

Вэлери качает головой, понимая, что отныне лишена будет роскоши игнорировать подобные истории.

— Да. Они летели на маленьком одномоторном самолете. Летели на свадьбу... всей семьей... и самолет упал в четверти мили от взлетной полосы, сразу после взлета. Врезался в набережную, и все, кроме той девочки, погибли на месте от ядовитого дыма и ожогов. Пилот, родители, три старших брата девочки. Такая трагедия, — скорбно подытоживает он.

— А девочка? — спрашивает Вэлери.

— Осталась сиротой и без родственников. Но она выжила. Сумела. «Девочка-чудо» называют ее медсестры.

— А насколько серьезные у нее были ожоги? — спрашивает Вэлери, нервно постукивая ногой.

— Серьезные. Очень серьезные. Восемьдесят процентов тела, так примерно.