Опалённая жизнь - Мари Милас

Глава 13. Лола

В лучах утреннего солнца я стою посреди гостиной, которая выглядит так, будто

здесь взорвался склад детских игрушек. Кубики с пищалками, пазлы с геометрическими

фигурками, пластмассовые животные с фермы, баночки со съедобной краской и куски пластилина

покрывают почти каждый свободный сантиметр пола.

И прямо посреди этого хаоса на диване спят два мужчины.

Один — маленький и идеально помещающийся в изгиб руки.

Второй — слишком большой для этого дивана.

Лео лежит рядом с грудью Гарри, как котенок, нашедший самое теплое место в мире.

Его голова покоится в изгибе широкой руки, а маленькое тело вытянуто вдоль крепкого торса.

Сам Гарри сполз почти на край дивана. Его длинные ноги согнуты и свисают вниз, так что

ступни едва не касаются ковра, где ночевал целый автопарк игрушечных машинок. Одна

расписанная татуировками рука закинута за голову, образуя для Лео что-то вроде мягкой

подушки, а другая лежит поперек маленького тела, ладонью надежно придерживая пухлый памперс.

Они оба спят так крепко, будто всю ночь охраняли границу какой-нибудь страны, а к утру

слишком устали.

Я аккуратно перешагиваю через все препятствия на полу и накрываю их пледом. На

подлокотнике дивана лежит книга, которая, честно сказать, не произвела на меня впечатления,

но, видимо, Гарри ночью оценил ее, раз закладка теперь на середине.

Сделав шаг назад и выдохнув, снова смотрю на эту картину и пару раз щипаю себя

за бедро, чтобы убедиться, что это не сон.

Боже, кстати о сне.

Как хорошо я поспала! Даже если это было всего пару часов, потому что

материнский мозг не может отдыхать больше, если рядом нет ребенка.

Это были самые прекрасные часы самого прекрасного сна. Сейчас, смотря на диван и

своего сына в объятиях мужчины, подарившего мне эти мгновения тишины, я сдерживаю вновь

подступающие слезы.

Я редко плачу. Ладно, правильнее сказать — я редко плачу из-за своей жизни. Мне

не составляет труда разрыдаться посреди книги, потому что персонажи вывернули мою душу

наизнанку. Но слезы редко находят путь, когда я действительно расстроена. Чаще всего мне

проще отмахнуться от этого и сделать вид, что все идет своим чередом и завтра станет лучше.

Только вот в последнее время это перестало работать. Лучше не становилось. Именно так я

оказалась в истерике в четыре часа утра.

Когда Гарри ворвался в мой дом, как сын божий, мне не то чтобы с трудом

удавалось пошевелиться — я в целом разучилась говорить. Меня покинуло и все сопротивление, и

моя вечная бравада «я справляюсь». Меня покинули все причины, из-за которых я должна была

отказаться от помощи. Возможно, здравый смысл тоже покинул меня, ведь впервые за год

материнства я спала отдельно от своего ребенка.

И это было, черт побери, великолепно.

Не знаю, как относиться к тому, что именно Гарри стал тем, кто застал меня в

таком раздрае и пожертвовал своим сном, чтобы могла выспаться я. Это кажется странным, но

любой, кто посмотрел бы на диван, понял бы, насколько естественно выглядят эти двое.

Возможно, все дело в том, что Гарри стал тем мужчиной, который первым взял на

руки моего ребенка. Или я просто, как всегда, романтизирую. Однако я не могу продолжать

отрицать связь, которая есть у Лео и Гарри. Как и не могу отрицать тахикардию, возникающую

каждый раз при виде этого мужчины.

Это не похоже на мою симпатию к Томасу, когда все сводилось к ярким улыбкам и

его ямочкам на щеках. Моя прошлая влюбленность походила на летний ветер: приятный, теплый,

немного щекочущий кожу, но никогда не проникающий под нее. Как минимум потому, что мы совсем

не подходили друг другу. Как максимум — потому что Томас во мне не видел того, что,

например, видит в Джемме.

Родственную душу.

Я ловила себя на мысли, что думаю о подмигиваниях и теплой улыбке, но никогда не

ловила себя на том, что рядом с ним мне становилось легче дышать.

С Гарри все иначе. С ним ничего не начинается с улыбки. Все начинается с

ощущения, что рядом с тобой стоит стена. Не та, которая давит или закрывает обзор, а та, за

которой можно спрятаться от ветра. Я не думаю о его улыбке. Ладно, вру, думаю, но в первую

очередь всегда возвращаюсь к тому, как он смотрит на меня, будто видит не только мои шутки,

болтовню и вечный хаос… но и трещины в моей броне.

Всем мужчинам, встретившимися на моем пути, мне хотелось нравиться.

С Гарри… мне даже не нужно стараться.

Он уже видел меня самой растрепанной, злой, уставшей и отчаявшейся, и все равно

он спит на моем неудобном диване.

И это пугает.

Потому что такая влюбленность — если это вообще влюбленность — не строится на

красивых словах и флирте, хотя в этом Гаррисон силен. Эти чувства крепчают на том, что рядом

с ним я впервые за долгое время позволила себе… уснуть? Звучит глупо, но так оно и есть.

Чувство, которое растет внутри меня, не похоже ни на одну симпатию, которую я

испытывала раньше. Это не вспышка. Не увлечение. Это что-то медленное, но раскаленное, как

огонь в камине, который разгорается незаметно, пока ты просто сидишь рядом.

Все эти мысли вращаются, как мигающая карусель в голове, пока я пьюне кофе,

стараясь как можно тише дышать и моргать. Тишину нарушает сонный низкий голос:

— Либо я старею, либо твой диван отстой.

Я резко вскидываю голову и вижу Гарри, привалившегося к дверному проему кухни.

Его волосы торчат в разные стороны, а на щеке заломы. Видимо, он спал в одной позе все это

время.

Мы смотрим друг на друга пару минут, и я прислушиваюсь к ощущениям внутри себя.

Никакой неловкости из-за того, что мы проснулись в одном доме. Никакого стыда из-за того,

что у меня черт знает что на голове. Все кажется таким естественным и правильным, будто мы

не впервые встречаем утро вместе.

— Сколько тебе? Двадцать девять? Этому дивану столько же, — в конце концов

отвечаю я, откусывая безвкусный хлебец.

Я пообещала себе, что с сегодняшнего дня сяду на диету и избавлюсь к лету от

этих необъятных бедер. Неважно, что ночью холодильник опустел после моего набега. То, что

было ночью, остается ночью.

Гарри подходит к столу, хватает мою кружку и делает глоток. Его лицо моментально

морщится, и он выплевывает все содержимое в раковину.

— Этому кофе — или что бы это ни было